Часть первая. Глава XXV. в которой рассказывается о странных вещах, приключившихся с доблестным рыцарем Ламанчским в Сьерра-Морене, и о том, как он подражал покаянию Бельтенеброса[1]

[1] Мрачного красавца.

Дон Кихот простился с козопасом, взобрался опять на Росинанта и приказал Санчо следовать за ним, что тот и исполнил, сидя верхом на своем осле, но весьма неохотно. Они ехали медленно, пробираясь в самую глушь дикой горной местности. Санчо до смерти хотелось поболтать со своим господином, и он ждал лишь, не заговорит ли тот сам, чтобы не нарушить данного ему приказания. Но, будучи не в силах выносить столь долгого молчания, он сказал:

- Сеньор Дон Кихот, пусть милость ваша даст мне свое благословение и уволит меня, так как я желал бы тотчас же вернуться домой к жене и детям, с которыми, по крайней мере, я могу говорить и толковать обо всем, что мне взбредет в голову; ведь если ваша милость требует, чтобы я день и ночь скитался с вами по этим пустынным местам и не говорил бы, когда мне придет охота, - это значит похоронить меня живым. Если бы по воле судьбы животные разговаривали, как во времена Гисопета {Так Санчо называет баснописца Эзопа. Гисопет вместо Эзоп писал и архиепископ Ита, живший в XIV в.}, было бы не так еще плохо, потому что я мог бы, о чем мне вздумается, болтать с моим ослом и таким образом услаждал бы свою тяжкую участь. Но уже слишком жестоко и невыносимо всю жизнь проводить в поисках приключений и находить одни лишь подзатыльники, бросанье вверх на одеяле, удары камнями и кулаками; а при всем том чтобы еще был зашит рот и человек не смел высказать то, что у него на душе, как будто он немой.

- Понимаю тебя, Санчо, - ответил Дон Кихот, - ты умираешь от желания, чтобы я снял запрещение, наложенное мной на твой язык. Хорошо, считай его снятым и говори, что хочешь, но только с условием, что данное тебе разрешение имеет силу лишь на то время, пока мы скитаемся в этих горах.

- Пусть будет так, - сказал Санчо,- пусть я поговорю хоть теперь, а что будет потом, известно одному лишь Богу. Итак, я начинаю пользоваться этой охранной грамотой и спрашиваю: из-за чего вы, милость ваша, распинались так сильно за ту королеву Махимасу, или как ее зовут, и какое вам дело, был ли тот аббат ее другом или нет? Если бы ваша милость не обратила на это внимание - ведь вы же не были ее судьей, - наверное сумасшедший продолжал бы свою историю и мы бы избежали и удара камнем, и пинков, и более чем полдюжины тумаков.

- По чести, Санчо, - ответил Дон Кихот, - если б ты знал, как я это знаю, что за почтенная и благородная сеньора была королева Мадасима, наверное, ты сказал бы, что я выказал слишком много терпения, не раздробив рта, из которого исходила такая хула; потому что величайшая хула - говорить или думать, что королева была наложницей лекаря. Правда же во всей истории та, что этот маэстро Элисабад, о котором говорил сумасшедший, был очень благоразумный человек, хороший советчик и служил наставником и врачом при королеве, но думать, будто она была его любовницей, - бессмыслица, заслуживающая самого строгого наказания, а чтобы ты убедился, как мало Карденио сознавал, что говорит, вспомни: когда он это сказал, он уже был в припадке сумасшествия.

- Я именно и говорю, - возразил Санчо, - что не следовало обращать внимания на слова сумасшедшего, потому что, если бы счастье не было на стороне вашей милости, и камень, вместо того чтобы попасть в грудь, попал бы вам в голову, хороши бы мы были с вашим заступничеством за ту сеньору - погуби ее бог, - и к тому же Карденио наверное был бы выпущен на свободу в качестве сумасшедшего.

- Всякий странствующий рыцарь обязан вступиться как против здравомыслящих, так и против сумасшедших, за честь женщин, кто бы они ни были; а тем более за честь королевы, столь возвышенной и добродетельной, какой была королева Мадасима, которую я особенно чту за ее необычайные качества. Ведь сверх красоты своей она отличалась еще умом и терпением в страданиях, а их выпало немало на ее долю; и именно советы и общество маэстро Элисабада послужили ей на пользу и облегченье и помогли ей перенести бедствия свои с мудростью и спокойствием. Это-то и подало повод невежественной и злонамеренной черни думать и говорить, что она была его наложницей. Но они лгут, повторяю еще раз, и солгут двести раз все те, которые подумают или скажут это.

- Я этого и не говорю, и не думаю,- ответил Санчо, - пусть себе делают и съедают со своим хлебом; были ли они любовниками или нет, отчет в этом дали они Богу; я иду из своего виноградника и ничего не знаю; подглядывать, как живут другие, мне нет охоты; тот, кто закупает и лжет, на своей же мошне познаёт; тем более что наг я родился, наг и остался, ничего не теряю, ничего не выгадываю; и если б между ними что и было, - мне какое дело? Многие думают найти ветчину там, где нет и крючков для копчения ее; но кто же может запереть открытое поле воротами? И тем более что поносили даже самого Бога.

- Господи помоги, - сказал Дон Кихот, - сколько вздору ты, Санчо, нагородил! Какое отношение между тем, что мы говорили, и пословицами, которые ты нанизываешь одну на другую? Жизнью твоей заклинаю тебя, Санчо, замолчи, и отныне и впредь занимайся лишь тем, чтобы подгонять своего осла, не вмешиваясь в то, что тебя не касается. Пойми своими пятью чувствами, что все, что я делал, делаю и буду делать, вполне разумно и совершенно согласно с правилами рыцарства, которые я лучше знаю, чем все рыцари в мире, когда-либо исповедовавшие их.

- Сеньор, - ответил Санчо, - это ли одно из хороших правил рыцарства, что мы блуждаем по здешним горам, без дорог и тропинок, отыскивая сумасшедшего, к которому, когда мы его найдем, быть может, вернется желание докончить, что он начал, - не свой рассказ, а... речь идет о голове вашей милости и моих ребрах, которые он проломает вконец.

- Молчи, Санчо, говорю тебе еще раз, - сказал Дон Кихот, - и знай, что не только желание разыскать сумасшедшего влечет меня в эти места, а также и намерение совершить подвиг, которым я приобрету бессмертное имя и славу на всем земном пространстве, и подвиг этот будет таков, что я увенчаю им все, что может привести странствующего рыцаря к совершенству и всесветной знаменитости.

- А этот подвиг очень опасный? - спросил Санчо Панса.

- Нет, - ответил Рыцарь Печального Образа. - Но игральная кость может упасть так, что вместо выигрыша мы получим проигрыш; хотя все будет зависеть от твоего старания.

- От моего старания? - удивился Санчо.

- Да, - подтвердил Дон Кихот,- потому что, если ты скоро вернешься оттуда, куда я думаю послать тебя, в таком случае скоро кончится мое страдание и начнется моя слава. И так как нехорошо держать тебя дольше в неизвестности и томить ожиданием, куда клонятся мои слова, я желаю, чтобы ты, Санчо, знал, что знаменитый Амадис Галльский был один из превосходнейших странствующих рыцарей. Я неверно сказал "один"; он был единственный, первый, самый выдающийся, - глава всех рыцарей, существовавших на свете в его время. К черту дона Белианиса и всех говоривших, что они в чем-либо равны ему, потому что они ошибаются, клянусь честью! Вместе с тем скажу: если какой-нибудь живописец желает прославиться в своем искусстве, он старается подражать оригиналам лучших известных ему художников; это правило применимо и ко всем занятиям и профессиям, имеющим значение и служащим украшением общества. Так точно должен поступать и поступает тот, кто желает прослыть мудрым и терпеливым, - он подражает Улиссу, в лице которого Гомер нарисовал нам живой образ мудрости и терпения; также и Вергилий изобразил в лице Энея добродетель нежного сына и прозорливость храброго и опытного военачальника; причем эти поэты не описывали и не рисовали своих героев такими, какими они действительно были, а какими они должны были быть, чтобы будущим поколениям завещать пример своих добродетелей. Совершенно также и Амадис был магнитом, утренней звездою и солнцем доблестных и влюбленных рыцарей, и все мы, сражающиеся под знаменем рыцарства и любви, должны подражать ему. Если же это так, Санчо, друг, то, на мой взгляд, тот странствующий рыцарь, который наилучше сумеет подражать Амадису, приблизится больше других к рыцарскому совершенству; а один из поступков этого рыцаря, в котором он особенно проявил свою мудрость, отвагу, терпение, постоянство и любовь, был тот, когда он из-за пренебрежения к нему сеньоры Орианы удалился для совершения эпитимии на Пенья По-бре, назвавшись именем Бельтенеброс, именем, несомненно, выразительным и подходящим к образу жизни, избранному им по доброй его воле. И так как мне легче подражать Амадису в этом, чем раскалывать надвое великанов, обезглавливать чудовищных змей, убивать драконов, рассеивать войска, уничтожать флот и разрушать чары - а окружающая нас местность как нельзя лучше приспособлена к выполнению подобного намерения, - то нет причины упускать случай, которым я могу теперь отлично воспользоваться.

- Одним словом, - сказал Санчо,- что же, собственно, ваша милость собирается делать здесь, в этом столь отдаленном месте?

- Разве я тебе не говорил, - ответил Дон Кихот, - что хочу подражать Амадису, изображая здесь впавшего в отчаяние, безумного и неистового, в то же время подражая и доблестному дону Ролдану {Испанское имя Роланда.}, когда он вблизи одного источника нашел доказательства того, что прекрасная Анхелика обесчестила себя с Медором, вследствие чего он от огорчения сошел с ума и стал вырывать с корнями деревья, мутить воды светлых источников, убивать пастухов, уничтожать их стада, поджигать хижины, опрокидывать дома, волочить по земле коней, словом, совершать сотни тысяч безумств {История любви Медора и Анжелики и безумств Роланда рассказана в 23-й и 24-й песнях известной поэмы итальянского писателя Ариосто "Orlando Furioso" ("Неистовый Роланд").}, достойных вечного упоминания и внесения в летописи. И хотя я не намерен подражать Орландо, Ролдану, или Ротоланду (так как его прозывали всеми этими тремя именами), шаг за шагом во всех безумствах, которые он совершил, сказал или придумал, я постараюсь, как сумею, выбрать и повторить те из них, которые мне покажутся наиболее существенными. А может быть, я ограничусь лишь только подражанием Амадису, не совершившему никаких пагубных безумств и одними лишь слезами своими и скорбью достигшему самой высокой славы.

- Мне кажется, - сказал Санчо,- что рыцари, которые делали нечто подобное, были вызваны к тому и имели причины совершать эти безумства и эпитимии; но какая причина у вашей милости сходить с ума? Какая дама отвергла вас или какие нашли вы доказательства, что сеньора Дульсинея Тобосская согрешила с мавром или с христианином?

- В этом-то вся суть дела, - сказал Дон Кихот, - и вся красота моего предприятия, потому что, если странствующий рыцарь сходит с ума, имея на то причину, в чем же тут заслуга и повод для похвалы? Вся соль именно в том, чтобы сойти с ума без причины и чтобы дать понять своей даме: если зеленое дерево так вспыхнуло, как запылало бы сухое! Кроме того, у меня есть достаточная для этого причина в долгой разлуке с той, которая навсегда останется моей повелительницей, с Дульсинеей Тобосской,- потому что, как ты недавно слышал от пастуха Амбросио: тот, кто в разлуке, испытывает и опасается всяких зол и бед. Итак, Санчо, друг, не теряй понапрасну времени, советуя мне отказаться от столь редкостного, счастливого и никогда не бывалого подражания. Я сумасшедший и останусь сумасшедшим до тех пор, пока ты не вернешься с ответом на письмо, которое я думаю послать с тобой моей сеньоре Дульсинее, и если ответ ее будет таким, какого заслуживает мое постоянство, - моему безумию и покаянию настанет конец. Если же случится наоборот, то я в действительности сойду с ума и, будучи сумасшедшим, перестану что-либо ощущать. Так что, как бы она ни ответила, я выйду из неопределенности и из того затруднения, в которых ты меня оставляешь, радуясь - если я буду в здравом уме, - добрым вестям, привезенным мне тобой, или же, в случае если ты мне сообщишь худые вести, ничего не буду чувствовать, впав в безумие. Но скажи мне, Санчо, в сохранности ли у тебя шлем Мамбрино? Я видел, что ты поднял его с земли, когда тот неблагодарный пытался сломать его вдребезги и не мог, из чего ясно видно, какой хороший закал шлема.

На это Санчо ответил:

- Клянусь Богом живым, сеньор Рыцарь Печального Образа, я не могу сносить и терпеливо выслушивать иные вещи, которые милость ваша говорит, потому что они наводят меня на мысль, что ваши рассказы о рыцарстве, о завоеваниях королевств и империй, раздаче островов и всяких других милостей и щедрот, как это в обычае у странствующих рыцарей, должно быть, одно лишь дуновение ветра и ложь, одни лишь просто-напросто сказки и басни, или как их там назвать. Ведь каждый, кто услышит, что ваша милость утверждает, будто таз цирюльника - шлем Мамбрино, и увидит, что вы остаетесь в этом заблуждении более четырех дней, не может подумать чего-либо иного, кроме того, что человек, который говорит и утверждает нечто подобное, наверное распростился с своим разумом. Таз, весь смятый и изогнутый, у меня здесь в мешке, и я везу его домой, чтобы выпрямить его и употреблять для бритья, если Бог окажет мне такую милость и я когда-нибудь снова увижу жену и детей своих.

- Слушай, Санчо, - сказал Дон Кихот, - клянусь тем же Богом, Каким и ты только что клялся, - у тебя самый тупой ум, которым когда-либо обладал или обладает какой бы то ни было оруженосец в мире. Возможно ли, чтобы ты, так долго скитаясь со мной, еще не разглядел, что все относящееся к странствующему рыцарству кажется обольщением, безумием и нелепостью и все делается навыворот? И не потому, чтобы это действительно было так, а потому, что среди нас, рыцарей, всегда носится толпа волшебников, которые все, что мы делаем, преобразуют, изменяют и превращают, как им вздумается, смотря по тому, намерены ли они благоприятствовать нам или же повредить; и вот почему то, что ты считаешь тазом для бритья, мне кажется шлемом Мамбрино, а другому может показаться еще чем-нибудь иным. Со стороны покровительствующего мне мудреца было необычайно предусмотрительно устроить так, чтобы всем казалось тазом для бритья то, что поистине и на самом деле есть шлем Мамбрино, потому что вследствие столь высокой ценности его весь свет преследовал бы меня, чтобы отнять его. Но теперь - видя в нем только лишь цирюльничий таз - они не стремятся приобрести его, что ясно доказал тот, который захотел его сломать и, не взяв с собой, оставил лежать на земле, а по чести, если б он знал истинную цену его, то никогда бы не расстался с ним. Береги же его хорошенько, друг, потому что теперь он мне не нужен, и даже мне придется снять с себя все эти доспехи и остаться нагим, как я родился, если мне вздумается подражать в моем искусе скорее Ролдану, чем Амадису

Разговаривая таким образом, они добрались до подножия высокой горы, стоявшей одиноко, словно обрубленная громадная скала, среди других окружавших ее гор. Внизу, у ее подошвы, протекал мирный ручеек, опоясывая зеленый роскошный луг, приводивший в восхищение всякий взгляд, который останавливался на нем. Кругом виднелось немало лесных деревьев и разных растений и цветов, делавших эту поляну еще очаровательнее. Ее-то Рыцарь Печального Образа и избрал для совершения своей эпитимии, и, лишь только увидел ее, он воскликнул громким голосом, словно уже впавший в безумие:

- Вот место, о небеса, избранное и назначенное мною, чтобы оплакивать несчастье, в которое вы сами ввергли меня. Вот то место, где влага из моих глаз приумножит воды маленького этого ручья, а неперестающие и глубокие вздохи мои приведут в беспрерывное движение листву горных этих деревьев в доказательство и свидетельство мучений, испытываемых этим истерзанным сердцем моим! О вы, кто бы вы ни были, сельские божества, обитающие в необитаемой этой местности! Внемлите жалобам несчастного влюбленного, которого долгая разлука и мнимая ревность привели сюда, среди этих суровых скал скорбеть и плакаться на жестокость сердца неблагодарной и прекрасной, - являющей собой совершенство и венец всякой человеческой красоты! О вы, лесные нимфы и дриады, имеющие обыкновение жить в густой тени горных этих дубрав! Пусть быстроногие и сладострастные сатиры, тщетно влюбленные в вас, никогда не нарушат мирного вашего покоя, если вы поможете мне оплакивать мое несчастье или, по крайней мере, не соскучитесь, слушая о нем! О Дульсинея Тобосская, день моей ночи, наслаждение моих мук, путеводная звезда моей жизни, луч моего счастья! Да ниспошлет тебе небо полной мерой все, чего бы ты ни пожелала, если ты обратишь взоры свои на место и положение, к которому меня привела разлука с тобой, и ответишь мне взаимностью в награду за мою верность тебе! О уединенные деревья, которые отныне и впредь будете мне единственным обществом в полном моем одиночестве! Подайте мне знак сладостным шелестом ветвей ваших, что присутствие мое не причиняет вам неудовольствия! О ты, оруженосец мой, милый товарищ во всех счастливых и несчастных моих приключениях! Запечатлей хорошенько в своей памяти то, что я буду делать здесь, на глазах у тебя, чтобы передать и пересказать о том единственной виновнице всего происходящего!

Говоря это, Дон Кихот слез с Росинанта, спешно расседлал его и, ладонью хлопнув по бокам, сказал:

- Свободу дает тебе тот, кто сам лишен ее! О конь, столь же прославленный заслугами своими, как и несчастный по судьбе своей, ступай куда хочешь, потому что у тебя на лбу написано, что по быстроте с тобой не сравнится ни Гипогриф {Гипогриф - чудовище, рожденное от баснословного животного - грифа и кобылы; играет значительную роль в поэме Ариосто, так же как и Фронтино - светло-гнедой конь с белой полосой.}[ ]Астольфа, ни знаменитый Фронтино, стоивший так дорого Брадаманте.

Когда Санчо увидел это, он сказал:

- Всяческого успеха тому, кто избавил нас теперь от труда расседлывать Серого, потому что, по чести, пришлось бы и его похлопать и наговорить и ему разных разностей в похвалу, хотя, если б он был здесь, я не согласился бы, чтобы кто-нибудь снял с него седло, потому что не было бы причины, так как общие правила влюбленных и впавших в отчаяние нимало не касаются его, как и его господина, которым я был, пока Богу было угодно. Но, право, сеньор Рыцарь Печального Образа, если мой отъезд и безумие вашей милости - вещь серьезная, было бы лучше снова оседлать Росинанта, чтобы он заменил отсутствие Серого, так как это значило бы сберечь время туда и обратно; потому что, если мне придется идти пешком, не знаю, когда я дойду и когда вернусь, оттого что я в самом деле плохой ходок.

- Говорю, Санчо, пусть будет по-твоему, - ответил Дон Кихот, - потому что твой план кажется мне недурным, и говорю тебе, что через три дня ты уедешь, так как я желаю, чтобы за это время ты увидел то, что я ради Дульсинеи буду делать и говорить, и затем сообщил бы ей о том.

- Но что же я увижу больше того, что я уже видел? - спросил Санчо.

- Как ты сильно ошибаешься в своем расчете, - ответил Дон Кихот, - теперь мне нужно еще разорвать одежду, разбросать кругом себя оружие, удариться головой об эти скалы и совершить другие вещи в том же роде, которые изумят тебя.

- Ради бога, - сказал Санчо, - будьте осторожнее, милость ваша, когда вы будете биться головой о скалы, потому что вы можете удариться о такую скалу и в таком ее месте, что с первым же ударом наступит конец всей вашей затее об эпи-тимии. Я бы держался того мнения, уж

если ваша милость находит, что биться головой необходимо и без этого дело не может быть сделано, вы бы удовольствовались - так как все это лишь притворно, вымышлено и в шутку, - вы бы удовольствовались, говорю я, биться головой о воду или о какой-нибудь мягкий предмет, например вату, и затем предоставьте все мне, а я скажу сеньоре Дульсинее, что ваша милость билась головой о скалы, более твердые, чем алмаз.

- Благодарю тебя за твое доброе намерение, друг Санчо, - сказал Дон Кихот, - но ты должен знать, что все эти вещи я делаю вовсе не в шутку, а всерьез, потому что поступать иначе - значило бы нарушать законы рыцарства, воспрещающие нам под страхом наказания за отступничество когда-либо говорить ложь; а делать одну вещь вместо другой - все то же, что лгать. Вот почему мои удары головой о скалу должны быть настоящие, неподдельные, не заключающие в себе ничего призрачного или фантастичного; и потому нужно, чтобы ты оставил мне немного корпии для перевязки, раз по воле судьбы мы лишились бальзама, потерянного нами.

- Еще хуже было потерять осла,- ответил Санчо, - так как заодно с ним потеряна и корпия, и все остальное. Но прошу вас, ваша милость, не напоминайте мне об этом проклятом питье; только при одном напоминании о нем у меня выворачивает всю душу, чтобы не сказать весь желудок! И еще прошу вас, считайте, что уже прошли три дня сроку, данного мне вами, чтобы глядеть на безумные ваши выходки, так как я готов заявить, что уже видел их и они были уже доведены до конца, и я расскажу о них чудеса сеньоре Дульсинее. Итак, пишите письмо и посылайте меня тотчас, потому что я чувствую сильное желание скорей вернуться, чтобы освободить вас, милость ваша, из чистилища, в котором оставляю вас.

- Ты называешь это чистилищем, Санчо? - спросил Дон Кихот. - Лучше бы ты называл это адом и даже хуже чем адом, если что-нибудь может быть хуже его.

- Тому, кто попал в ад, - ответил Санчо, - nula est retention {Санчо, коверкая слова, говорит "retentio" вместо "redemptio", желая сказать: "In inferno milla est redemptio" ("Из ада нет избавления").}, как мне приводилось слышать.

- Не понимаю, что значит retentio,- сказал Дон Кихот.

- Retentio, - ответил Санчо, - значит, что тот, кто в аду, никогда оттуда не выйдет и не может выйти, а с вашей милостью будет наоборот, или же моим пяткам придется плохо, если я возьму шпоры, чтобы торопить Росинанта. Дайте мне лишь приехать в Тобосо и явиться перед сеньорой Дульсинеей, я столько ей нарасскажу о дурачествах и сумасбродствах (ведь это одно и то же), которые ваша милость делала и продолжает делать, что она у меня станет мягче перчатки, хотя бы я ее застал жестче пробкового дерева. С ее ответом, сладким и медовым, я по воздуху, как колдун, вернусь и освобожу вашу милость из этого чистилища, похожего на ад, но который не есть ад, потому что вы имеете надежду выйти из него, а этой надежды, как я уже говорил, нет у тех, которые в аду; и я не думаю, что ваша милость станет возражать против этого.

- Ты прав, - сказал Рыцарь Печального Образа, - но как нам быть, чтобы написать письмо?

- А также и приказ о выдаче мне ослят, - добавил Санчо.

- Все будет включено, - сказал Дон Кихот, - и было бы хорошо, раз у нас нет бумаги, если бы мы, как это делали древние, написали письмо на древесных листьях или на восковых дощечках, хотя найти их теперь так же трудно, как и найти бумагу. Но сейчас мне пришло в голову, на чем можно так же хорошо и даже еще лучше написать письмо, - в записной книжке, принадлежавшей Кар-денио. А ты уже позаботишься дать его переписать на бумагу и хорошим почерком в первом же встречном селе, где ты найдешь учителя в школе для мальчиков, а если не найдешь, то какой-нибудь пономарь перепишет тебе письмо. Но не давай переписывать его кому-нибудь из нотариусов, которые пишут так крючковато, что сам сатана ничего не разберет.

- А как же насчет подписи? - спросил Санчо.

- В письмах Амадиса никогда не было подписи, - ответил Дон Кихот.

- Все это очень хорошо, - сказал Санчо, - но приказ на получение ослят должен быть непременно подписан,- если же подпись будет переписана, скажут, что она подложная, и я останусь без ослят.

- Приказ на ослят я подпишу здесь в этой записной книжке, и, увидав мою подпись, племянница моя не затруднится исполнить то, о чем я пишу. Что же касается любовного письма, ты поставишь такую подпись: "Ваш до гроба. Рыцарь Печального Образа". И неважно, что письмо это будет написано чужой рукой, так как, насколько я помню, Дульсинея не умеет ни писать, ни читать и никогда в жизни не видела ни моего почерка, ни какого-либо письма моего, потому что наша обоюдная - моя и ее - любовь была всегда лишь платонической и не заходила дальше целомудренных взглядов, да и это случалось лишь редко. И я мог бы истинно поклясться: в течение двенадцати лет, что я ее люблю больше зеницы глаз этих, которые будут засыпаны землей, я видел ее всего лишь четыре раза; и, быть может, в эти четыре раза она даже не заметила, что я на нее смотрю, - до того строго и в таком уединении ее воспитывал отец ее, Лоренсо Корхуело, и мать, Алдонса Ногалес.

- Та-та, - воскликнул Санчо, - значит, дочь Лоренсо Корхуэло и есть сеньора Дульсинея Тобосская, иначе называемая Алдонса Лоренсо? {Среди испанских крестьян, не имевших фамилий, было в обычае к имени детей, и особенно девушек, приставлять имя отца.}

- Это она и есть, - ответил Дон Кихот, - та самая, которая заслуживает быть повелительницей всего мира.

- Я хорошо ее знаю, - сказал Санчо, - и могу удостоверить, что она так ловко бросает шест, как самый сильный парень в селе. Клянусь Создателем, эта девушка чисто огонь, разбитная, удалая и такой крепыш, что всякого странствующего или имеющего странствовать рыцаря, который выбрал бы ее себе в сеньоры, она может вытащить за бороду из грязи. О дочь блудницы, какие у нее здоровенные легкие и что за голос! Могу вам сказать, однажды она поднялась на сельскую колокольню, чтобы позвать батраков, работавших на пашне ее отца, и они, даже находясь на расстоянии более чем полмили оттуда, услышали ее так же хорошо, как будто стояли внизу колокольни; а всего лучше то, что она нимало не жеманна, потому что у нее чрезвычайное сходство с придворной дамой {Игра слов: cortesana означает и "придворная дама", и "дама легкого поведения."}; со всеми она шутит и над всем смеется и острит. Теперь скажу, сеньор Рыцарь Печального Образа, что вы, милость ваша, не только можете и должны совершать безумства ради нее, но и с полным правом можете прийти в отчаяние и повеситься, потому что всякий, кто узнает об этом, скажет, что вы крайне хорошо поступили, хотя бы вас и побрал черт; и я желал бы уже быть в дороге, только чтобы увидеть ее, потому что я давно ее не видел, и она за это время, должно быть, очень изменилась; ведь лицо женщин сильно портится, если они постоянно находятся в поле, на ветру и на солнце. Должен признаться вам, ваша милость, сеньор Дон Кихот, до сих пор я был в большом заблуждении, так как искренно и твердо верил, что сеньора Дульсинея какая-нибудь принцесса, в которую милость ваша влюблена, или же знатная особа, заслуживающая богатых подарков, которые ваша милость посылала ей, например бискайца, каторжников и, верно, еще многих других, судя по тому, что ваша милость, должно быть, одерживала и одержала немало побед в то время, когда я еще не был у вас оруженосцем. Но, если хорошенько вникнуть в дело, какая же польза сеньоре Алдонсе Лоренсо (я хотел сказать сеньоре Дульсинее Тобосской) из того, что к ней являются преклонять колени побежденные, которых ваша милость посылала и будет посылать ей? Ведь может случиться, что в то самое время, когда они к ней явятся, она будет занята чесанием льна или молотьбой на току, и они, увидав это, смутятся, а она рассмеется и вышутит ваш подарок.

- Я и прежде не раз говорил тебе, Санчо, - сказал Дон Кихот, - что ты большой говорун, и хотя ум у тебя туповатый, ты часто умеешь быть очень колким. Но чтобы ты видел, насколько ты глуп, а я рассудителен, выслушай маленький рассказ. Итак, ты должен знать, что одна вдова, молодая, красивая, независимая и богатая, к тому же очень веселого нрава, влюбилась в юного послушника, дюжего и сильного. Настоятель монастыря узнал об этом и однажды сказал доброй вдове в виде братского увещевания: "Я изумлен, сеньора, и не без причины, что такая знатная, красивая и богатая женщина, как вы, влюбилась в человека такого ничтожного, грязного и глупого, в то время как здесь, в монастыре, столько ученых магистров и богословов, из числа которых ваша милость могла бы выбрать, как среди груш, и сказать: этот мне нравится, а тот нет". Но она ответила ему весело и развязно: "Вы, милость ваша, сеньор мой, очень ошибаетесь и мыслите на старинный лад, если думаете, что я сделала плохой выбор. Тот, о ком вы говорите, каким бы он вам ни казался идиотом, для того, на что он мне нужен, знает философию столько же и даже больше, чем Аристотель". Итак, Санчо, для того, на что мне нужна Дульсинея Тобосская, она так же годится, как и самая знатная принцесса в мире. Далеко не верно, что все поэты действительно обладали теми дамами, которых они прославляли под вымышленными именами. Думаешь ли ты, что Амарильисы, Филиды, Сильвии, Дианы, Галатеи, Алиды и многие другие, которыми полны книги, романсы, лавочки цирюльников и театры, на самом деле существа из плоти и крови и принадлежали тем, которые их воспевают и воспевали? Конечно, нет; по большей части поэты выдумывали их, чтобы иметь сюжет для своих стихов и чтобы их принимали за влюбленных и за людей, способных быть ими. Поэтому и для меня достаточно думать и верить, что добрая Алдонса Лоренсо прекрасна и добродетельна; а что касается ее происхождения, это неважно, потому что никто не будет наводить о том справки, чтобы поднести ей какой-нибудь орденский знак {В некоторые орденские учреждения, например Золотого руна и Иоанна де Калатрава, нельзя было поступить иначе, как только если получался удовлетворительный результат после предварительного исследования генеалогии.}, - я же, со своей стороны, считаю ее самой возвышенной принцессой в мире. Ты должен знать, Санчо, - если ты этого еще не знаешь, - что единственно лишь две вещи преимущественно перед всеми остальными разжигают любовь, именно: великая красота и добрая слава, и обе эти вещи имеются в превосходной степени у Дульсинеи, потому что по красоте ни одна женщина не сравнится с нею, а в доброй славе немногие приблизятся к ней. В заключение же скажу: я представляю себе, что все именно так и обстоит, как я говорю, не хуже и не лучше; и я рисую ее себе в своем воображении такой, какой я желал бы, чтобы она была как по красоте, так и по знатности происхождения. Ни Елена не может сравниться с нею, ни Лукреция не достигает до нее и ни одна из знаменитых женщин древности - греческой, варварской, или латинской, - и пусть каждый говорит что хочет, потому что, если меня за это и будут порицать невежды, чуткие люди не осудят.

- Я скажу, что вы, ваша милость, во всем правы, - ответил Санчо, - а я - осел. Не знаю только, зачем слово "осел" попалось мне на язык, потому что в доме повешенного о веревке не следует говорить. Но давайте письмо и прощайте, - я ухожу.

Дон Кихот вынул записную книжку, отошел в сторону и, хорошенько обдумывая, стал писать; а когда он кончил, он позвал Санчо и сказал, что желал бы прочесть ему письмо, с тем чтобы он его запомнил, на случай если бы дорогой потерял его, так как ввиду несчастной его судьбы можно всего опасаться.

На это Санчо ответил:

- Пусть ваша милость два или три раза напишет его здесь, в книжечке, и даст мне ее, и я повезу ее очень бережно; но думать, что я могу запомнить письмо, - бессмысленно, потому что у меня память такая плохая, что я часто забываю свое собственное имя. Тем не менее прочтите письмо, милость ваша, я с удовольствием прослушаю его, потому что оно, наверное, не хуже печатного.

- Слушай же, - сказал Дон Кихот,- вот что я написал:

ПИСЬМО ДОН КИХОТА К ДУЛЬСИНЕЕ ТОБОССКОЙ

Неограниченная и Высочайшая сеньора!

Раненный острием разлуки, пронзенный до глубины сердца, шлет тебе, сладчайшая Дульсинея Тобосская, пожелания здоровья тот, кто сам его не имеет. Если твоя красота пренебрегает мною, если превосходство твое не на радость мне, если цель твоего презрения - усилить мои муки, хотя я и достаточно закален в страданиях, у меня не хватит сил вынести этого горя, которое, кроме того что оно очень велико, еще и очень продолжительно. Мой добрый оруженосец Санчо подробно сообщит тебе, о неблагодарная красавица, возлюбленная неприятельница моя, до какого состояния я дошел ради тебя. Если ты соблаговолишь помочь мне - я твой, если же нет - поступай, как тебе угодно будет, потому что, прекратив жизнь мою, я удовлетворю этим твою жестокость и собственное мое желание. Твой до гроба

Рыцарь Печального Образа.

- Клянусь жизнью отца моего,- воскликнул Санчо, прослушав письмо,- это самая возвышенная вещь, которую я когда-либо слышал. Черт возьми, как хорошо ваша милость говорит здесь все, что желает, и как хорошо подошла подпись Рыцаря Печального Образа! Истинно скажу, вы, милость ваша, как есть сам дьявол {Это похвала со стороны Санчо, так как сказать: "Sabe mas que eldiablo" ("Вы знаете больше дьявола") - в Испании весьма обычный оборот речи и комплимент.}, и нет той вещи, которой вы бы не знали!

- В моей профессии необходимо все знать, - ответил Дон Кихот.

- А теперь, - сказал Санчо, - пусть милость ваша напишет на другом листке приказ о выдаче мне трех ослят, и подпишитесь так, чтоб можно было сейчас узнать вашу подпись.

- С удовольствием, - ответил Дон Кихот и, написав записку, прочел ее, а в ней заключалось следующее:

"Прошу вас, сеньора племянница, выдать подателю этой ассигновки, оруженосцу моему Санчо Пансе, трех ослят из пяти, оставленных мною дома под вашим присмотром; каковые три осленка приказываю вам выдать и уплатить ими за стольких же других, полностью здесь полученных мною от него; а затем наши счеты по этому письму - получив от него расписку - прошу считать погашенными. Дано в ущельях Сьерра-Морены двадцать второго августа текущего года".

- Хорошо, - сказал Санчо, - а теперь, милость ваша, подпишитесь.

- Мне не надо подписываться, - ответил Дон Кихот, - я только поставлю свой росчерк {Rubrica - росчерк, довершавший подпись в Испании; ему придавали большое значение, предполагая, что его труднее подделать, чем саму подпись, и потому он скреплял последнюю. Рубрика сама по себе считалась и перед судом достаточной подписью под всякими документами.}, а это равняется подписи, и было бы достаточно не только для трех, но и для трехсот ослят.

- Вполне полагаюсь на вашу милость, - сказал Санчо. - Отпустите меня седлать Росинанта и приготовьтесь дать мне свое благословение, так как я намерен ехать тотчас же, не глядя на безумные выходки, которые ваша милость собирается проделать; а скажу я сеньоре Дульсинее, что видел их столько, что ей большего и желать нельзя.

- Но, по крайней мере, я хотел бы, Санчо, так как это необходимо, - я хотел бы, говорю я, чтобы ты увидел меня обнаженным и проделывающим дюжину или две безумств, на что мне потребуется менее получаса; потому что, увидев их собственными глазами, ты уже смело можешь клясться и относительно остальных, которые пожелал бы прибавить, - и, будь уверен, ты не наскажешь их столько, сколько я намерен проделать их.

- Ради бога, сеньор мой, не показывайтесь мне, ваша милость, обнаженным, потому что я почувствую жалость и не смогу удержаться, чтоб не разреветься, а голова у меня еще очень тяжела от слез, пролитых мною в прошлую ночь из-за Серого, и я теперь больше не в силах плакать. Если же ваша милость непременно желает, чтобы я видел некоторые из ваших безумств, проделайте их одетый, но покороче и такие, которые вам покажутся самыми уместными. Тем более что для меня ничего этого не требуется и, как я раньше говорил, это только оттягивает мое возвращение с такими известиями, которых ваша милость и желает, и заслуживает. А нет,- пусть сеньора Дульсинея остерегается, потому что, если она не ответит, как следует, - торжественно клянусь чем только могу, что вырву у нее ответ из ее внутренностей пинками и тумаками; невозможно ведь стерпеть, чтобы такой знаменитый странствующий рыцарь, как ваша милость, сошел бы с ума ни за что ни про что из-за какой-то... Пусть сеньора Дульсинея не заставит меня договорить из-за какой, не то, клянусь Богом, я ей сразу все выпалю прямо в лицо, да целыми дюжинами, хотя бы и вся торговля пропала. На это я мастер; она меня плохо знает, так как, ей-богу, если б знала меня, то стояла бы в струнке передо мной.

- Клянусь, Санчо, - сказал Дон Кихот, - ты, по-видимому, в здравом уме не более, чем я.

- Я не такой сумасшедший, как вы - ответил Санчо, - но вспыльчивее вас. Однако, оставив это в стороне, скажите, что же вы будете есть, милость ваша, пока я не вернусь? Будете ли вы выходить на дорогу, как Карденио, и отнимать съестные припасы у пастухов?

- Пусть эта забота не тревожит тебя, - ответил Дон Кихот, - потому что, даже если б у меня и было что есть, я не ел бы ничего другого, кроме трав и плодов, которыми этот луг и эти деревья могут снабдить меня, так как вся красота моего предприятия состоит в том, чтобы не есть и подвергать себя и другим суровым лишениям.

На это Санчо ответил:

- Итак, прощайте; но знаете ли, ваша милость, чего я боюсь? Что на возвратном пути не сумею отыскать место, где теперь оставляю вас: такая тут глушь.

- Запомни хорошенько все приметы, а я постараюсь не удаляться из этих окрестностей, - сказал Дон Кихот, - и даже дам себе труд взобраться на самые высокие утесы, чтобы смотреть оттуда, не увижу ли я тебя, когда ты будешь возвращаться. Впрочем, самое верное средство, чтобы ты не заблудился и разыскал меня, это - срезать несколько ветвей дрока, растущего здесь в изобилии, и разбрасывать его там и тут на своем пути, пока не выберешься на равнину: эти ветки дрока послужат тебе межевыми вехами и приметами, чтобы ты отыскал меня, когда вернешься, подражая этим клубку Тезея в лабиринте.

- Я так и сделаю, - ответил Санчо Панса и, срезав несколько ветвей дрока, попросил благословения своего сеньора, и не без обильных слез с той и другой стороны, они простились. Усевшись верхом на Росинанта, - которого Дон Кихот убедительно просил Санчо беречь и заботиться о нем, как о самом себе, - он поехал по направлению к равнине, бросая время от времени по дороге ветки дрока, как ему советовал его господин. Так он и уехал, несмотря на то что Дон Кихот все еще настаивал, чтобы он, по крайней мере, посмотрел хоть на два его безумства.

Но не отъехал Санчо и ста шагов, как вернулся и сказал:

- Мне кажется, сеньор, милость ваша говорила совершенно верно: для

того чтобы я мог, не обременяя своей совести, поклясться, что видел, как вы проделывали безумства, мне бы следовало посмотреть по крайней мере на одно из них, хотя я уже видел одно очень большое, - то, что милость ваша остается здесь.

- Ведь говорил же я тебе, - сказал Дон Кихот, - подожди, Санчо, и скорей, чем можно прочесть "Credo", я проделаю несколько безумств.

И, поспешно сняв с себя панталоны, он остался в одной лишь рубашке на голом теле, и тотчас же, недолго думая, сделал два прыжка на воздухе и столько же кувырканий головою вниз и ногами вверх, раскрыв при этом такие вещи, что Санчо, чтобы не видеть их вторично, повернул Росинанта, вполне удовлетворенный и довольный тем, что может теперь клясться, что его господин сумасшедший. Итак, мы предоставим ему ехать своей дорогой до его возвращения, а оно не заставило себя долго ждать.