Часть первая. Глава XXXVIII. в которой приведена любопытная речь, произнесенная Дон Кихотом по поводу оружия и словесных наук

Продолжая свою речь, Дон Кихот сказал:

- Так как, говоря о студенте, мы начали с бедности и ее проявлений, посмотрим теперь, богаче ли солдат, и мы увидим, что в самой бедности никто не беднее его, потому что он должен довольствоваться одним лишь несчастным своим жалованием, выплачиваемым поздно или никогда, или же тем, что он награбит собственными руками с немалой опасностью для жизни и совести своей. При этом нагота его доходит иногда до того, что изрубленная куртка служит ему и парадной одеждой и рубашкой, и, находясь в открытом поле среди зимы, он защищен от непогоды и стужи одним лишь дыханием своего рта, а так как оно выходит из пустого места, то я считаю достоверным, что оно должно выходить холодным, вопреки законам природы. Но, думаете вы, пусть он подождет, пока наступит ночь, чтобы отдохнуть от всех этих неудобств в приготовленной для него постели; а она никогда не грешит тем, что узка, разве только по собственной его вине, потому что он может себе отмерить сколько хочет футов на земле и ворочаться здесь во все свое удовольствие, не боясь измять простынь. И вот, после всего этого, наступает для него день и час получить высшую степень в своем искусстве: наступает день сражения, когда ему наденут на голову докторскую шапку с кисточкой {Borla - букв. "кисточка", которая прикреплялась к университетской шапке и служила знаком докторской ученой степени.}, сделанную из корпии, чтобы вылечить рану от пули, которая, быть может, прошла у него через виски или же искалечила ему ногу или руку {Никто лучше Сервантеса, знавшего все это по собственному опыту, не мог и не имел права говорить о лишениях солдата и тяжелом его положении, особенно тяжелом в Испании в царствование Филиппа II и его сына.}. Если же и этого не случилось и милосердное небо сохранило его живым и невредимым, он, вернее всего, останется таким же бедняком, каким был и прежде, и потребуется, чтобы одно сражение следовало за другим, одна битва за другой, и он из всех из них выходил победителем для того, чтобы несколько улучшилось его положение; а такие чудеса встречаются редко. Но скажите-ка мне, сеньоры, если вы когда-нибудь об этом думали, насколько число награжденных за военные действия меньше сравнительно с погибшими от них? Без сомнения, вы ответите мне, что между ними не может быть сравнения, - так как нельзя и исчислить мертвых, а награжденных живых можно сосчитать тремя цифрами {Т. е. менее тысячи.}.

Совершенно обратное мы видим среди прошедших курс наук {letrados - люди, прошедшие курс науки, адвокаты, должностные лица, доктора и т. д.}, так как благодаря жалованию - я не хочу сказать побочным доходам {В оригинале: defaldas, que no quiero decir de mangas - букв.: "благодаря полам одежды, я не хочу сказать рукавам"; Faldas противопоставляется здесь mangas: первое должно означать определенное жалованье, второе - подношения, взятки. Во времена Сервантеса, когда подкуп был всеобщим явлением среди должностных лиц, было в обычае класть эту взятку в рукава их официальной одежды, а эти рукава делались в то время необычайно широкими.} - они имеют, чем содержать себя; следовательно, хотя труд солдата и больше, вознаграждение его куда меньше. На это мне могут возразить, что легче вознаградить две тысячи ученых, чем тридцать тысяч солдат, потому что первые вознаграждаются должностями, которые силою вещей могут быть заняты только людьми их звания, в то время как солдаты могут быть вознаграждены не иначе как из средств сеньора, которому они служат; и эта-то невозможность еще больше подтверждает доводы, приводимые мною. Однако оставим это в стороне, так как это лабиринт, из которого трудно выбраться, и вернемся к превосходству оружия над словесными науками, - вопросу, до сих пор еще не решенному, судя по доводам, которые каждая из сторон приводит в свою пользу. Кроме тех, о которых я уже упоминал, словесные науки еще говорят, что без них и оружие не могло бы существовать, потому что и война тоже имеет свои законы и подчинена им, а законы входят в область словесных наук и людей пера. На это оружие отвечает, что без него не могли бы существовать и законы, так как оружием ограждаются государства, поддерживаются королевства, охраняются города, достигается безопасность дорог и очищаются моря от пиратов, и в конце концов, если б не оружие, государства, королевства, монархии, города, сухопутные дороги и моря были бы обречены на жертвы смутам и жестокостям, которые ведет за собой война на то время, пока она продолжается и свободно пользуется своими правами и своею властью. К тому же истина доказанная: все, что стоит дороже, и ценится и должно цениться выше. Чтобы отличиться и выдвинуться в словесных науках, приходится платить за это временем, бессонными ночами, голодом, наготой, головокружениями, несварением желудка и другими тому подобными вещами, о которых я уже отчасти упоминал. Но если кто желает, пройдя по всем ступеням, сделаться хорошим солдатом, ему придется претерпеть то же, что и студенту, только в еще гораздо больших размерах, так что не может быть между ними и сравнения, потому что на каждом шагу солдат подвергается опасности лишиться жизни. Какой же страх перед нуждой или бедностью, постигнувший студента и мучащий его, может сравниться с тем, который овладевает солдатом, находящимся в осажденной крепости, когда он, стоя на посту или на часах где-нибудь в равелине или на бастионе, слышит, что неприятель подводит мину по направлению того места, где он находится, но ни в каком случае не смеет ни на шаг уйти оттуда или бежать от опасности, которая ему так близко угрожает. Единственное, что он может сделать, - это дать знать о том, что происходит, своему начальнику, чтобы тот поправил дело какой-нибудь контрминой, а сам он должен стоять спокойно в страхе и ожидании, что вот-вот его без крыльев занесет под облака и он низринется в бездну против своей воли. А если и эта опасность кажется незначительной, посмотрим, равняется ли ей или превосходит ее та, когда две враждебные галеры, встретившись в безбрежном море, сцепляются на абордаж, оставив солдату не более пространства, как только доску в два фута на носу корабля; и тем не менее видя перед собой столько угрожающих ему послов смерти, сколько на неприятельском корабле установлено пушек, отстоящих от его тела на длину копья, и зная, что при первом неверном шаге ему придется посетить глубокие недра Нептуна, тем не менее с бесстрашным сердцем, движимый одушевляющим его велением чести, он решается быть мишенью всех этих огнестрельных орудий и пытается перейти по узкому проходу на неприятельский корабль. И вот что заслуживает еще большего удивления: едва один упал туда, откуда ему уже нельзя будет подняться до конца мира, как уже другой занял его место; и если и этот упадет в море, которое, как враг, стережет его, за ним последуют еще и еще, один за другим, не давая даже времени умереть предыдущим, - величайшая доблесть и отвага, которую только мыслимо проявить во всех опасностях войны. Хвала благословенным векам, не знавшим ужасающей ярости этих дьявольских артиллерийских орудий, изобретатель которых, думается мне, получает в аду награду за сатанинское свое изобретение, являющееся причиной того, что гнусная и трусливая рука отнимает жизнь у доблестного рыцаря; и того, что неведомо как и откуда, среди отваги и мужества, воодушевляющих и воспламеняющих груди храбрецов, пронесется шальная пуля, пущенная, быть может, тем, который бежал и испугался блеска огня при выстреле из проклятой машины, и эта пуля в одно мгновение уничтожает и пресекает мысли и жизнь того, кто заслуживал бы наслаждаться ею еще долгие и долгие годы. Вот почему, вспомнив об этом, я готов сказать: душа моя болит при мысли, что я избрал себе профессию странствующего рыцаря в столь отвратительный век, как тот, в котором мы теперь живем; так как, хотя никакая опасность не страшит меня, тем не менее мне жутко думать, что порох и свинец могут отнять у меня случай прославиться и сделаться известным на всем пространстве земного шара доблестью руки моей и острием меча моего. Но пусть совершится то, что будет угодно небу, потому что настолько выше поставят меня, - если я достигну того, к чему стремлюсь, - насколько большим опасностям я подвергался сравнительно с опасностями, которым подвергались странствующие рыцари прошлых веков.

Всю эту длинную тираду Дон Кихот произнес, пока остальные ели, не кладя себе ни куска в рот, несмотря на то, что Санчо Панса несколько раз напоминал ему, чтобы он ужинал, так как и после успеет сказать все, что пожелает. Тех, которые слушали его, охватило снова сострадание при виде человека, обладавшего, как казалось, таким светлым умом, умеющего так хорошо рассуждать обо всех предметах, но терявшего бесповоротно рассудок, лишь только дело касалось его черного как смоль проклятого рыцарства. Священник заявил ему, что он совершенно прав во всем, что говорил в пользу оружия, и что сам он - священник - хотя и учился и имеет ученую степень, но держится того же мнения. Кончили ужинать, сняли со стола, и пока хозяйка, ее дочь и Мариторнес приводили в порядок чердак Дон Кихота Ламанчского, где решили уложить спать на эту ночь одних только женщин, - дон Фернандо попросил пленника рассказать им историю своей жизни, которая не может не быть интересной и занимательной, судя уже по тому, что он приехал сюда в обществе Сораиды. На это пленник ответил, что очень охотно сделает то, о чем его просят, но опасается лишь одного: его повесть такого рода, что вряд ли может доставить им удовольствие, которое он желал бы доставить; тем не менее, подчиняясь их воле, он готов приступить к рассказу. Священник и остальные поблагодарили его и возобновили свои просьбы, а он, видя, что столь многие упрашивают его, сказал, что нет надобности в упрашивании там, где имеют власть требовать.

- Итак, - добавил он, - будьте внимательны, сеньоры, и вы услышите правдивую историю, с которою, быть может, не сравниться вымыслам, обыкновенно столь старательно и искусно сочиняемым.

После этих его слов, все уселись, храня глубокое молчание; а он, видя, что они молчат и ждут его рассказа, приятным и спокойным голосом начал так.