Часть первая. Глава XXXV. в которой рассказывается о жестокой и необычайной битве Дон Кихота с несколькими бурдюками красного вина и оканчивается повесть о Безрассудно-любопытном

Оставалось дочитать еще немного в повести, как вдруг из каморки, в которой покоился Дон Кихот, выбежал страшно оторопевший Санчо Панса и громко закричал:

- Скорей, сеньоры, бегите и помогите моему господину, вступившему в самую сильную и ожесточенную битву, которую когда-либо видели мои глаза! Клянусь Богом, он нанес такой удар мечом великану, врагу сеньоры принцессы Микомиконы, что отрезал ему голову от туловища чисто-начисто, как репу.

- Что вы говорите, брат, - сказал священник, оставив недочитанным конец повести, - в уме ли вы, Санчо? Как могло случиться, черт возьми, то, что вы говорите, когда великан отсюда за две тысячи миль?

Но в эту минуту они услышали сильный шум в комнате и крик Дон Кихота:

- Стой, вор, злодей, трус! Теперь ты не уйдешь из моих рук, и твой палаш не поможет тебе.

И казалось, Дон Кихот наносил сильные удары мечом в стену.

- Незачем вам тут стоять и слушать, - сказал Санчо, - а надо скорей идти и разнять дерущихся или же помочь моему господину, хотя теперь этого и не требуется, так как, без всякого сомнения, великан уже лежит мертвый и дает теперь отчет Богу за прожитую им и дурную его жизнь, потому что я видел, как текла кровь по полу, а отрезанная голова, упавшая в сторону, была величиной с большой бурдюк вина.

- Пусть меня убьют, - сказал тогда хозяин постоялого двора, - если Дон Кихот или дон Черт не проткнул один из бурдюков с красным вином, которые стояли у изголовья его кровати, а разлитое вино, должно быть, показалось кровью этому доброму человеку.

Тотчас же бросился он в комнату, а за ним и все остальные. Здесь они увидели Дон Кихота в самом странном в мире наряде. На нем была одна лишь рубашка не столь широкая спереди, чтобы вполне прикрыть ему бедра, сзади же еще на шесть дюймов короче. Ноги его были длинные, худые, волосатые и не весьма чистые; на голове виднелась красная грязная шапочка, принадлежавшая хозяину двора. Вокруг левой руки было обвернуто одеяло, против которого Санчо питал злобу, и он хорошо знал, почему {Это было то одеяло, в котором подбрасывали Санчо вверх, как рассказано в главе XVII.}, а в правой руке он держал обнаженные меч, которым наносил удары во все стороны, сопровождая их восклицаниями как будто он и в самом деле сражался с каким-нибудь великаном. Но лучше всего то, что глаза его были закрыты, так как он спал, и ему снилось, что он вступил в битву с великаном. Его воображение было так упорно устремлено на приключение, которое он собирался довести до конца, что ему приснилось, будто он уже прибыл в королевство Микомикон и вступил в битву со своим врагом; и он нанес столько ударов бурдюкам, в мыслях своих нанося их великану, что вся комната была залита вином. Увидав это, хозяин двора пришел в величайшую ярость бросился на Дон Кихота со сжатыми кулаками и начал так его бить, что, если бы Карденио и священник не удержали его сражение с великаном тут же бы окончилось. Тем не менее бедный рыцарь проснулся лишь тогда, когда цирюльник принес из колодца большой котелок холодной воды и окатил его сразу с головы до ног, а это хотя и разбудило Дон Кихота, но он не очувствовался еще настолько, чтобы сообразить, в каком он виде. Заметив, как он легко и скудно одет, Доротеа не захотела войти смотреть на битву своего защитника с ее врагом. А Санчо между тем отыскивал голову великана по всему полу и, не найдя ее, сказал:

- Я уже знаю, что все в этом доме очаровано, потому что в прошлый раз на этом самом месте, где я теперь стою, мне надавали множество пинков и ударов, и я не знал, кто дает их мне, и никого не видел; теперь же не могу найти головы, хотя и видел собственными глазами, как она была отрублена и кровь текла из тела, точно из фонтана.

- О какой крови и о каком фонтане говоришь ты, враг Бога и его святых? - воскликнул хозяин двора. - Разве ты не видишь, вор, что эта кровь и этот фонтан - не что иное, как прорванные бурдюки и красное вино, затопившее комнату? Желал бы я видеть плывущей в ад душу того, кто проткнул мои бурдюки!

- Ничего не знаю, - ответил Санчо, - знаю только: я буду так несчастлив, если не найду этой головы, что мое графство растает, как соль в воде.

И Санчо, бодрствующий, был хуже своего господина спящего, - так сильно овладели им обещания, данные ему Дон Кихотом. Хозяин двора пришел в ярость при виде хладнокровия оруженосца и беды, натворенной его господином, и клялся: не быть уже тому, что случилось в прошлый раз, когда они уехали, ничего не заплатив; теперь никакие привилегии их рыцарства не избавят их от уплаты за все, что они должны, и даже за то, что могут стоить пластыри, которые придется наложить на прорванные бурдюки. Священник держал за руки Дон Кихота, который, думая, что он уже завершил взятое им на себя дело и находится в присутствии принцессы Микомиконы, опустился на колени перед священником и сказал:

- Ваше величество высокородная и достойная прославления сеньора, отныне и впредь вы можете жить в полной безопасности, так как презренное это существо уже не в состоянии нанести вам какого-либо зла; и я также с сегодняшнего дня освободился от данного вам слова, потому что с помощию всевышнего Бога и благодаря поддержке той, которою я живу и дышу, мне удалось так хорошо исполнить свое обещание.

- Не говорил ли и я то же самое? - сказал Санчо, услыхав это. - Ведь я же не был пьян; посмотрите, не посолил ли уже впрок мой господин великана; с быками все благополучно {Ciertosson los toros - выражение, взятое из corrida, т. е. боя быков; оно должно означать "сомневаться нечего", "дело верное".}, и мое графство не уйдет от меня.

Кто мог бы удержаться от смеха при виде безумия обоих - и господина и слуги? Все смеялись, исключая хозяина двора, который посылал себя к черту. Наконец цирюльник, Карденио и священник с немалым трудом добились того, что уложили в постель Дон Кихота, а он тотчас и заснул с признаками величайшего утомления. Они оставили его спать и вышли к дверям постоялого двора утешать Санчо Пансу в том, что он не нашел головы великана, хотя еще большего труда стоило им успокоить хозяина двора, который был в отчаянии от внезапной гибели своих бурдюков, а хозяйка громко вопила:

- В несчастную минуту и в недобрый час явился ко мне в дом этот странствующий рыцарь. Желала бы я, чтобы никогда мои глаза не видели его, который так дорого обошелся мне! В прошлый раз он уехал, не заплатив за ночлег и ужин для него и для оруженосца, за солому и ячмень для лошади и для осла, говоря, что он рыцарь - искатель приключений, - да пошлет бог злоключения ему и всем искателям приключений, сколько бы их ни было на свете! - и он не обязан платить за что бы то ни было, так, будто бы, это написано в правилах странствующего рыцарства. А теперь из-за него пришел вот тот сеньор, унес у меня мой хвост и возвратил мне его общипанным, с убытком больше чем на полреала, так как он уже не может служить для того, для чего предназначает его мой муж; в заключение и дополнение всего у меня протыкают бурдюки и проливают мое вино, хоть бы видеть мне пролитой его кровь! Но пусть он себе не воображает - клянусь прахом моего отца и душой моей матери, - на этот раз они заплатят мне все до последнего гроша, или же меня не будут звать, как меня зовут, и я не буду дочерью того, чья я дочь.

Эти и тому подобные причитания хозяйка двора выкрикивала в величайшем гневе, причем ей вторила добрая ее служанка Мариторнес. Хозяйская же дочь молчала и только время от времени улыбалась. Священник водворил спокойствие, обещав хозяевам уплатить, насколько может, за все их убытки, и за бурдюки, и за вино, и в особенности за повреждение хвоста, который они так высоко ценят. Доротеа утешила Санчо Пансу, сказав: лишь только подтвердится, что его господин действительно отрубил голову великану, она, вступив в мирное владение своим королевством, обещает дать ему лучшее из графств в ее государстве. Санчо утешился этим и уговаривал принцессу не сомневаться в том, что он действительно видел голову великана, и как дальнейшее доказательство привел еще, что борода у него доходила до пояса; а если не находят голову, то потому только, что все, совершающееся в этом доме, происходит путем волшебства, как он в этом убедился прошлый раз, когда останавливался здесь. Доротеа ответила, что и она так думает и пусть он не тревожится, потому что все пойдет хорошо и устроится к полному его удовольствию.

Когда все успокоились, священник пожелал дочитать повесть, так как он видел, что там осталось немного. Карденио, Доротеа и все остальные просили его докончить; и, чтобы доставить удовольствие им всем, а также и самому себе, он продолжал читать рассказ, в котором говорилось следующее.

Вполне убедившись в добродетели Камиллы, Ансельмо с того времени повел беззаботную и счастливую жизнь. Камилла намеренно встречала Лотарио с суровым лицом, чтобы Ансельмо думал о ее чувстве к Лотарио противоположное тому, что было в действительности, и, желая еще больше подкрепить его в этом мнении, Лотарио просил разрешения не бывать у него в доме, так как неудовольствие, доставляемое Камилле его посещениями, чересчур очевидно. Но обманутый Ансельмо настоял, чтобы друг его не делал этого, и таким образом он на тысячи ладов являлся творцом собственного своего бесчестия, воображая при этом, что он создал свое счастие. Между тем нахальство Леонелы, видевшей, что никто не мешает ее связи, выросло до того, что она, не обращая ни на что внимания, дала полную волю своей страсти, уверенная, что ее сеньора не только покроет ее, а даже и укажет ей средство, как с наибольшею безопасностью приводить в исполнение ее любовные затеи. Наконец однажды ночью Ансельмо услышал шаги в комнате Леонелы, и, когда он захотел войти, чтобы посмотреть, кто там ходит, он почувствовал, что дверь держат; это обстоятельство еще более усилило его решимость открыть дверь, и он так сильно налег на нее, что она распахнулась, и в ту минуту, когда он вошел, он увидел, что какой-то человек выпрыгнул из окна на улицу. Бросившись поспешно за ним, чтобы настичь его или узнать, кто он такой, Ансельмо не мог сделать ни того, ни другого, потому что Леонела ухватилась за него, говоря:

- Успокойся, сеньор, не сердись и не преследуй того, кто выпрыгнул из окна: это дело касается меня и даже очень близко, потому что это мой супруг.

Ансельмо не поверил ей и, ослепленный гневом, выхватил кинжал, угрожая им Леонеле и требуя, чтобы она сказала ему всю истину, а если нет - он убьет ее. В страхе, сама не зная, что она говорит, Леонела воскликнула:

- Не убивай меня, сеньор, я сообщу тебе вещи столь важные, что ты не можешь и вообразить их себе.

- Говори сейчас же, - сказал Ансельмо, - а нет, - готовься умереть.

- Сейчас мне это невозможно, - ответила Леонела, - я слишком смущена; оставь меня до завтра: тогда ты услышишь от меня такие новости, которые изумят тебя; и не сомневайся, что тот, кто выпрыгнул из окна, - молодой человек здешнего города, давший мне слово жениться на мне.

Эти уверения успокоили Ансельмо, и он согласился ждать до срока, о котором просила его Леонела, так как ему и в голову не приходило, что он может услышать дурное о Камилле, будучи уверен и убежден в ее добродетели. Итак, он вышел из комнаты и запер в ней Леонелу, говоря ей, что не выпустит ее оттуда до тех пор, пока она не скажет ему все, что обещала сказать. Тотчас же отправился он к Камилле, сообщить ей - как он это и сделал - все то, что случилось с ее девушкой, и обещание, данное ею, рассказать ему какие-то необычайно важные вещи. Смутилась ли Камилла или нет,- говорить об этом незачем; страх и ужас, охватившие ее, были так велики, что она, уверенная (и не без основания) в том, что Леонела расскажет Ансельмо все, ей известное об ее измене, не имела мужества выждать, окажется ли ее подозрение верным или нет, и в ту же ночь - лишь только увидела, что Ансельмо заснул,- собрала лучшие драгоценности, бывшие у нее, а также немного денег, и никем не замеченная, ушла из дому и отправилась к Лотарио, которому рассказала все, что случилось, умоляя его или укрыть ее в безопасном месте, или же бежать с нею вдвоем туда, где бы гнев Ансельмо не мог их настигнуть. Замешательство, в которое Камилла привела Лотарио, было так велико, что он не мог ответить ей ни слова и еще менее сообразить, на что ему решиться. Наконец он предложил Камилле отвезти ее в монастырь, в котором сестра его была игуменьей. Камилла согласилась, и с поспешностью, требуемой обстоятельствами, Лотарио отвез ее туда и оставил в монастыре, сам же тотчас же покинул город, не сообщив никому о своем отъезде.

Когда рассвело, Ансельмо, не заметив, что Камиллы нет около него, побуждаемый желанием узнать, что ему скажет Леонела, встал и пошел туда, где он ее запер. Открыв дверь, он вошел в комнату, но уже не нашел в ней Леонелы, а увидел за окном лишь несколько связанных вместе простынь - доказательство и знак того, что она спустилась по ним из окна и убежала. Тотчас же он, сильно раздосадованный, вернулся сообщить об этом Камилле, но, не найдя ее ни в постели, ни во всем доме, был страшно поражен. Он спросил о ней домашнюю прислугу, однако никто не мог сообщить ему что-либо на его расспросы. Случайно, в то время как он искал Камиллу, он увидел, что сундуки ее раскрыты и там не хватает большей части ее драгоценностей. Тут он окончательно понял свое несчастие и что не Леонела была тому причиной; и тогда он, так и не кончив одеваться, печальный и задумчивый, поспешил к другу своему Лотарио, чтобы сообщить ему о своем несчастии. Но когда он его не застал, а прислуга сказала ему, что Лотарио в эту ночь скрылся из дому, взяв с собой все свои деньги, он чуть не сошел с ума. В довершение всего, когда он вернулся домой, он не нашел здесь никого из всех своих слуг и служанок, дом его стоял пустой и покинутый. Он не знал, что думать, что говорить, что делать, и мало-помалу ум у него стал мутиться. Размышляя, он увидел себя, лишенного в одно мгновение жены, друга и слуг, покинутого, как ему казалось, небом, расстилавшимся над ним, а главное, лишенного чести, потому что в бегстве Камиллы он видел свою гибель. Наконец долгое время спустя он решил ехать в деревню к приятелю, у которого он жил, когда сам подал тот повод, от которого и возникло все его несчастие. Заперев двери своего дома, он сел верхом на лошадь и со стесненным сердцем пустился в путь; но едва проехал полдороги, как, подавленный своими мыслями, он был вынужден сойти с лошади и привязав ее к дереву, упал у ствола его на землю, испуская горькие и жалобные стоны. Здесь он пролежал почти до наступления ночи, когда увидел человека, едущего верхом из города. Поклонившись ему, он спросил: какие новости во Флоренции? Горожанин ответил:

- Самые что ни на есть странные, каких уже давно не было слышно, потому что везде рассказывают, будто Лотарио, - этот столь преданный друг Ансельмо-богатого, который жил близ Сан-Хуана, - увез этою ночью Камиллу, жену Ансельмо, и сам Ансельмо тоже исчез. Все это узнали от горничной Камиллы, задержанной сегодня ночью по приказанию губернатора, когда она спускалась на простынях из окна в доме Ансельмо. Не могу вам в точности передать, как все это случилось, знаю только, что весь город поражен этим событием, потому что никто не мог ожидать подобного поступка от столь нежной и задушевной дружбы этих двух молодых людей, - дружбы, бывшей, как говорят, такой необычайной, что Лотарио и Ансельмо не звали иначе, как только два друга.

- Знают ли, быть может - спросил Ансельмо, - по какой дороге бежали Камилла и Лотарио?

- Ничего не знают, - ответил горожанин, - хотя губернатор и принял все меры, чтобы разыскать их.

- Поезжайте с богом, сеньор, - пожелал Ансельмо.

- Оставайтесь с ним, - ответил горожанин и поехал своей дорогой.

Эти ужасные новости довели Ансельмо до такого состояния, что он не только чуть не сошел с ума, ной едва не покончил с собой. Наконец он поднялся с трудом и добрался до дому своего приятеля, который еще ничего не знал о его несчастье. Но когда он увидел его, такого бледного, изможденного, изменившегося в лице,- он понял, что какое-то страшное горе угнетает его. Ансельмо пожелал тотчас же лечь в постель и попросил дать ему письменные принадлежности. Так и сделали, оставив его в постели одного, потому что он этого хотел, а также он желал, чтобы заперли двери. Когда он остался один, мысль о его несчастии до того мучительно овладела всем его существом, что он не устоял против своего горя и ясно понял: наступает конец его жизни. Итак, он решил дать отчет о причине своей странной смерти и начал писать, но, прежде чем он успел докончить изложение того, что хотел, дыхание его прервалось, и он погиб жертвой горя, причиненного ему его безрассудным любопытством. Когда хозяин дома увидел, что уже поздно, а Ансельмо все еще никого не зовет, он решился войти к нему узнать, не сделалось ли ему хуже, и нашел его лежащего ничком, - одна половина тела в постели, а другая на письменном столе, на котором находился также и открытый, исписанный лист бумаги, а в руке он еще держал перо. Хозяин подошел к нему, окликнул его, взял за руку, но, видя, что он не отвечает и уже холодный, понял, что он умер. Изумленный и крайне огорченный, он позвал своих слуг, чтобы сообщить им о несчастье, постигшем Ансельмо, и, наконец, он прочел бумагу, которая, как он признал, была написана рукой Ансельмо, а в ней заключалось следующее:

"Глупое и безрассудное желание отняло у меня жизнь. Если известие о моей смерти дойдет до слуха Камиллы, пусть она знает, что я простил ей, потому что она не была обязана делать чудеса и я не должен был требовать от нее, чтобы она их делала. А так как я сам виновник своего бесчестия, то нет причин, чтобы..."

На этом месте обрывалось письмо Ансельмо, из чего можно было заключить, что не успел он кончить своей фразы, как уже кончилась жизнь его. На следующий день приятель Ансельмо уведомил о его смерти родственников его, которые уже знали о несчастье, случившемся с ним, и о том, в каком монастыре скрывается Камилла. Она чуть было не последовала за своим супругом в этом для всех неизбежном путешествии не вследствие известия о его смерти, а вследствие того, что она узнала о своем отсутствующем друге. Говорят, что хотя она и овдовела, но не хотела покинуть монастырь, а еще менее - постричься в монахини, пока (спустя короткое время) не получила известия о том, что Ло-тарио убит в сражении, данном маршалом Лотреком великому капитану Гонса-ло Фернандесу Кордовскому в королевстве Неаполитанском, куда отправился поздно раскаявшийся друг Ансельмо. Как только Камилла узнала об этом, она

постриглась и вскоре затем рассталась с жизнью под жестоким гнетом печали и горя. Таков был конец всех их, проистекший из столь безрассудного начала.

- Мне нравится эта повесть, - сказал священник, - но я не могу убедить себя, чтоб это была правда; если же это вымысел, автор неудачно его придумал, так как нельзя себе представить, чтобы нашелся столь глупый муж, который захотел бы сделать такой опасный опыт, какой сделал Ансельмо. Гели бы случай этот произошел между любовником и его дамой, - это можно было бы еще допустить; но между мужем и женой, - тут есть нечто едва ли возможное; что же касается изложения рассказа, я его нахожу удовлетворительным.