Часть вторая. Глава LXVIII. О щетинистом[1] приключении, случившемся с Дон Кихотом
[1] Cerdosa употреблено в двойном смысле: как приключение, где играли роль свиньи, так и "колючий, неприятный".
Ночь была несколько темная, хотя луна светила на небе, но не с той стороны, где ее можно было видеть, потому что иногда сеньора Диана идет прогуливаться к антиподам, оставляя горы и долины во мраке. Дон Кихот подчинился законам природы и заснул первым сном, не поддаваясь второму, совсем в противоположность Санчо, который никогда не знал второго, так как его сон продолжался вплоть от вечера и до утра, что доказывало его хорошее здоровье и отсутствие забот. А Дон Кихоту они до того не давали спать, что он рассудил Санчо и сказал ему:
- Я изумлен, Санчо, беспечностью твоего характера. Мне представляется, что ты сделан из мрамора или из крепкой бронзы, в которых нет ни движения, ни чувства. Я бодрствую, когда ты спишь, я плачу, когда ты поешь, я лишаюсь чувств от поста, когда ты отяжелел и не можешь передохнуть чисто от пресыщения. А долг добрых слуг - сочувствовать горю господ своих и разделять их чувства, хотя бы только ради приличия. Взгляни, как ясна эта ночь, какое уединение окружает нас и приглашает прервать сон наш некоторой долей бодрствования! Встань, заклинаю тебя твоей жизнью, отойди отсюда несколько в сторону и с мужественным сердцем и отважной душой нанеси себе триста или четыреста ударов в счет тех, которые требуются для снятия чар с Дульсинеи! Я прошу и умоляю тебя об этом, так как не хочу вступать с тобой в рукопашный бой, как в тот раз, потому что я знаю, что у тебя рука тяжелая. После того, как ты нанесешь себе эти удары, мы проведем остаток ночи в пении: я буду петь о моей разлуке, ты - о твоем постоянстве, и таким образом мы положим начало пастушеским занятиям, которым будем предаваться в нашей деревне.
- Сеньор, - ответил Санчо, - я не монах, чтобы вставать среди сна и бичевать себя; и еще менее кажется мне возможным переходить тотчас от страшнейшей боли ударов к музыке. Не мешайте мне, милость ваша, спать и не торопите относительно бичевания, потому что вы принудите меня дать клятву, что я никогда не дотронусь до ворсинки моего плаща, не говоря уж о моем теле!
- О закоснелая душа! О безжалостный оруженосец! О хлеб, дурно потраченный, и плохо оцененные милости - те, которые я уже оказал тебе и еще думаю оказать! Благодаря мне ты видел себя губернатором и обладаешь близкой надеждой быть графом или же получить какой-нибудь другой равнозначащий титул, а осуществление этих надежд не будет отсрочено дальше чем до конца этого года, так как post tenebras spero lucem {После мрака надеюсь на свет (лат.) - эта цитата из Книги Иова, 17:12 (Вульгата) выведена, как известно, на титульном листе всех изданий "Дон Кихота", начиная с первого (1605 г.) Хуана де ля Куэсты.}.
- Я этого не понимаю, - возразил Санчо, - а знаю только, что, пока я сплю, у меня нет ни страха, ни надежд, ни тревог, ни славы; да будет благословен тот, кто изобрел сон, - плащ, прикрывающий все человеческие мысли, пища, избавляющая от голода, вода, утоляющая жажду, огонь, согревающий холод, холод, умеряющий зной, и, наконец, общая монета, которою все можно купить, весы и гири, уравняющие пастуха с королем и простака с мудрецом. Только одну дурную сторону, судя по тому, что я слышал, имеет сон - это то, что он похож на смерть, так что между спящим и мертвым небольшая разница.
- Никогда я не слышал, Санчо,- сказал Дон Кихот, - чтобы ты говорил так изящно, как теперь, из чего я познаю, насколько истинна пословица, которую ты иногда приводишь: "Не с тем, с кем родился, а с тем, с кем кормился".
- Ага, сеньор господин наш, - возразил Санчо, - не я теперь тот, кто нанизывает пословицы, потому что и из уст вашей милости они также сыплются, да и попарно, лучше, чем из моих; только, должно быть, между моими и вашими пословицами та разница, что пословицы вашей милости приходятся кстати, а мои не вовремя; но на самом деле все они пословицы.
Как раз в это время они услышали оглушительный грохот и резкий шум, распространившийся по всем долинам кругом. Дон Кихот вскочил на ноги и взялся за меч, а Санчо подлез под Серого, загородив себя с боков связкой с доспехами и вьючным седлом, и он настолько же дрожал от страха, насколько Дон Кихот был возбужден. Шум постепенно увеличивался и приближался к двум оробевшим, или по крайней мере к одному, так как доблесть другого достаточно известна. Дело же было в том, что несколько человек гнали как раз в это время продавать на ярмарку более шестисот свиней, производивших такой большой шум, с таким хрюканьем и фырканьем, что оглушили Дон Кихота и Санчо, которые не могли понять, что это могло быть. Широко раскинувшееся стадо бежало, хрюкая, как попало, и без всякого уважения к авторитету Дон Кихота и Санчо перешло через обоих, разрушив траншеи Санчо и опрокинув не только Дон Кихота, но в придачу и Росинанта. Скопище свиней, их хрюканье, быстрота, с которой нечистые эти животные появились, были причиной того, что были сброшены на землю вьючное седло, доспехи, Серый, Росинант, Санчо и Дон Кихот.
Санчо поднялся, как мог, и попросил у своего господина меч, говоря ему, что желает убить с полдюжины этих сеньор неучтивых свиней, так как он уже понял теперь, кто они были такие. Дон Кихот сказал ему:
- Оставь их, друг; оскорбление это - наказание за мой грех; и справедливая кара небес для побежденного странствующего рыцаря - то, чтобы его растерзали шакалы, жалили осы и топтали бы свиньи.
- Должно быть, кара небес также и то, - ответил Санчо, - чтобы оруженосцев побежденных рыцарей кусали мухи, ели вши и мучил голод. Если б мы, оруженосцы, были сыновьями рыцарей, которым мы служим, или близкими их родственниками, неудивительно было бы, когда наказание за их вину падало на нас до четвертого колена. Но какое же отношение имеют Пансы с Кихотами? Ну, а теперь устроимся получше опять и давайте доспим то малое, что осталось от ночи, а Бог пошлет утро, и дела наши поправятся.
- Спи ты, Санчо,- ответил Дон Кихот, - так как ты родился, чтобы спать, я же родился, чтобы бодрствовать; за то время, что еще остается до наступления дня, я дам полную волю моим мыслям и вылью их в маленьком мадригале, который я сегодня ночью без твоего ведома сочинил в своей голове.
- Мне кажется, - сказал Санчо,- что мысли, дающие повод сочинять стихи, не должны иметь большого значения. Пусть милость ваша слагает стихи, сколько ей угодно, а я буду спать, сколько могу.
И тотчас же, заняв на земле место, какое ему захотелось, он свернулся клубочком и заснул крепким сном, который не тревожили ни обязательства, ни долги, ни какое бы то ни было горе.
Дон Кихот, прислонившись к стволу бука или пробкового дерева (так как Сид Амет бен-Енхели не обозначает подробно, какое это было дерево), под музыку собственных вздохов, запел следующее:
Любовь, лишь только размышляю
О горьких пытках я твоих,
Все мысли к смерти устремляю:
Смерть отдых даст от мук моих.
Когда ж лицом к лицу предстанет
Смерть предо мной, - душа моя
В таком блаженстве вся воспрянет,
Что умереть не в силах я.
Что делать мне? Жизнь убивает,
А смерть, глумяся надо мной,
Дар жизни вновь мне возвращает
Своей безжалостной рукой.
Каждую из этих строк Дон Кихот сопровождал многими вздохами и слезами, как человек, сердце которого растерзано горестью его поражения и разлукой с Дульсинеей.
Между тем настал день, и солнце ударило своими лучами в глаза Санчо. Он проснулся, полежал немного, встряхиваясь и потягивая ленивые свои члены, взглянул на опустошение, произведенное в съестных его припасах свиньями, и проклял стадо и даже несколько более того.
Наконец оба они продолжали начатое свое путешествие и при наступлении сумерек увидели, что навстречу им приближаются около десяти человек верхом и четыре или пять пешком. Сердце Дон Кихота забилось от волнения, а у Санчо оно замерло от ужаса, так как люди, шедшие им навстречу, были с копьями и мечами и имели очень воинственный вид. Дон Кихот обернулся к Санчо и сказал:
- Если б я мог, Санчо, взяться за оружие и обещание мое не связывало бы мне рук, эта громада, которая надвигается на нас, показалась бы мне сладким тортом и пряниками. Но, может быть, это что-нибудь другое, а не то, чего мы опасаемся.
В то время к ним подъехали верховые и, не говоря ни слова, подняв свои копья, окружили Дон Кихота и направили их ему в спину и грудь, угрожая смертью. Один из пеших, приложив палец к губам и давая этим знак, чтобы рыцарь молчал, схватил за повод Росинанта и отвел его с дороги; остальные же, шедшие пешком, погоняя перед собой Санчо и Серого, храня все изумительное молчание, пошли вслед за тем, кто вел Дон Кихота. Два или три раза рыцарь хотел спросить, куда его ведут, или чего от него хотят; но лишь только он начинал шевелить губами, как бывшие с ним делали вид, что закроют их ему острием копий. С Санчо происходило то же самое, потому, что едва он пытался заговорить, как один из шедших пешком колол его заостренной палкой, а кстати также и Серого, как будто и тот желал говорить. Настала ночь, они ускорили шаги, страх обоих пленников увеличился, тем более когда они услышали, что время от времени им говорили: "Идите, троглодиты, молчать, варвары, платите, антропофаги; не жалуйтесь, скифы; не открывайте глаз, Полифемы-убийцы, львы кровожадные!" - и другие тому подобные названия, которыми терзался слух несчастного господина и слуги. Санчо шел, думая про себя: "Какие это мы триглядиты, Варвары, и выньте флаги, да собачки, которым говорят: "сита, сита" {Невозможно передать на русский язык все вариации Санчо на столь странные для него слова: "троглодиты", "антропофаги" и т. д. - и замену их иными, более знакомыми ему, так как нет таких соответствующих русских слов, у Санчо нашлись испанские.}. Мне совсем не нравятся эти названия: пусть дурным ветром унесет эту кучу зерна. Все беды обрушиваются на нас разом, как на собаку удары палкой; и дай-то бог, чтобы ими и кончилось то, чем угрожает это столь полное злоключений приключение".
Дон Кихот ехал, недоумевая, не в состоянии отгадать, сколько он об этом ни думал, что должны означать эти бранные эпитеты, которыми их награждают и из которых он ясно видел, что нельзя им ждать ничего хорошего и надо бояться многого дурного. Между тем они около часу ночи прибыли в замок, и Дон Кихот тотчас же узнал, что это замок герцога, где они еще недавно гостили.
- Помоги мне господи! - сказал он, как только узнал, где находится. - Что это такое? В этом доме было жилище учтивости и радушие, но для побежденных хорошее обращается в дурное, а дурное в еще худшее.
Они вошли в главный двор замка и увидели его убранным и приведенным в такой вид, что удивление их возросло, а страх удвоился, как это видно будет в следующей главе.