Часть вторая. Глава XIX. в которой рассказывается о приключении влюбленного пастуха, а также и о других истинно забавных событиях

Дон Кихот еще недалеко отъехал от деревни дона Диего, когда он встретил двух не то духовных лиц, не то студентов и двух крестьян, и все четверо ехали на ослах. Один из студентов нес как бы в ручном чемоданчике завернутое в узел из клеенчатого зеленого холста, как казалось, что-то красное и белое и две пары толстых чулок, а у другого было всего-навсего лишь две новых фехтовальных рапиры с их кнопками. Крестьяне везли вещи, по которым можно было видеть и заключить, что они едут из большого города, где сделали покупки и везут их к себе в деревню. Как студенты, так и крестьяне впали в такое же изумленье, какое охватывало всех, кто в первый раз видел Дон Кихота, и они умирали от желанья узнать, кто этот человек, столь непохожий на остальных людей. Поклонившись им и услышав, что путь их туда же, куда едет и он, Дон Кихот предложил им себя в спутники, попросив ехать немного потише, так как их ослицы бегут скорее его лошади; а чтобы побудить их к этому, он вкратце сообщил им, кто он, какое его призвание и профессия, что он странствующий рыцарь и едет искать приключений во всех частях света; сказал он им также, что его имя Дон Кихот Ламанчский, а прозвище - Рыцарь Львов. Для крестьян все это было то же, как если б он говорил с ними на греческом или тарабарском языке, но не для студентов, которые тотчас же заметили, что с мозгами Дон Кихота дело плохо. Тем не менее они на него смотрели с удивлением и один из них сказал:

- Если вы, ваша милость сеньор рыцарь, не едете по заранее определенному пути, как этого обыкновенно и не делают те, что отправляются в поиски за приключениями, то поедемте с нами, ваша милость: вы увидите одну из лучших и самых богатых свадеб, которые до настоящего времени праздновались когда-либо в Ламанче и на много миль в окружности.

Дон Кихот спросил, не свадьба ли это какого-нибудь принца, что он так превозносит ее.

- Нет,- ответил студент,- это свадьба крестьянина с крестьянкой: он самый богатый во всей той местности, она самая красивая, какую когда-либо видели люди. Приготовления к этой свадьбе необычайные и неслыханные, так как ее отпразднуют на лугу, примыкающему к деревне невесты, которую для отличия зовут Китериа Прекрасная, а жениха ее - Камачо Богатый; ей восемнадцать лет, ему - двадцать два, - парочка очень подходящая, хотя некоторые всезнайки, наизусть помнящие генеалогию целого света, уверяют, будто род прекрасной Китерии имеет преимущество над родом Камачо. Но теперь уже на эти вещи не обращают вниманья, потому что богатство может прикрыть еще и не такие изъяны. Этот Камачо в самом деле очень щедр и он задумал весь луг покрыть навесом из ветвей и листвы, так что солнцу будет трудно проникнуть через него, если оно захочет посетить зеленую траву, покрывающую землю. Камачо устраивает там также и танцы, как со шпагами, так и с бубенчиками, которыми в его селе умеют в совершенстве бряцать и позвякивать; о санатеодорах {Танец со шпагами - de espadas - его считают наследием карфагенян - был очень популярен среди крестьян в Кастилии. Танцуют его со множеством фигур, в белых рубахах, со шпагами наголо. Танец с бубенчиками (cascabeles) был так назван оттого, что верхняя часть ног танцующего была окружена рядом бубенчиков, которыми он позвякивал в такт инструментам. Сапатеадорос (Zapateadores) - от "zapata" ("башмак"), танцоры, которые, танцуя, стучали башмаками о пол, а по подошвам башмаков били ладонями рук.} я ничего не скажу, потому что он их столько позвал, что просто диво. Но ничто из сейчас упомянутого и ничто из многого другого, о чем я не упоминал, не сделает этой свадьбы столь достопамятной, как то, что, сдается мне, натворит на ней доведенный до отчаяния Басилио. Этот Басилио - пастух из той же деревни, как и Китериа. Домик его родителей бок о бок с домом родителей Китерии, что дало повод Амуру воскресить снова уже забытую в мире историю любви Пирама и Тисбы, потому что Басилио влюбился в Китерию с самого раннего детского возраста, и она отвечала его чувству тысячей невинных знаков своего к нему расположения, и настолько, что любовь двух детей - Китерии и Басилио - служила развлечением для всей деревни. А когда они выросли, отцу Китерии вздумалось запретить Басилио столь привычный ему вход в дом, и, чтобы избавить себя от мук недоверия и подозрения, он решил выдать дочь замуж за богатого Камачо, так как ему казалось неподходящим выдать ее за Басилио, которого природа более щедро наделила своими дарованиями, чем счастье - своими. Потому что, если говорить правду, без зависти, он самый ловкий парень, какого мы знаем - превосходнейший метальщик брусков, великолепный борец, замечательный игрок в мяч; бегает как олень, прыгает лучше козы и бьет кегли {Bolos - игра, похожая на кегли.} как по волшебству; поет как жаворонок, играет на гитаре так, что она точно говорит, а сверх всего, владеет и мечом в совершенстве.

- Уже за одно это совершенство,- прервал его тут Дон Кихот, - Басилио заслуживал бы жениться не только на прекрасной Китерии, но и на самой королеве Хиневре, если б она еще была жива наперекор Лансароту и всем тем, которые захотели бы оспаривать ее у него.

- Сказали бы вы это моей жене,- вмешался тут Санчо Панса, до тех пор молча слушавший разговор, - она допускает одно лишь, чтобы каждый женился только на равной себе, придерживаясь пословицы, которая говорит: овца к овце подходит вполне. Очень бы мне хотелось, чтобы этот добрый Басилио, которого я уже начинаю любить, женился на сеньоре Китерии. И пошли господь долгий век и доброго спокойствия (чуть было я не сказал наоборот) тем, кто мешает людям жениться, когда они любят друг друга.

- Если б все, которые любят друг друга, женились бы, - сказал Дон Кихот, - родители были бы лишены права выбора и не могли бы выдавать своих дочерей замуж, когда и за кого следует. А если б предоставить дочерям выбирать себе мужей, нашлись бы такие, которые выбрали бы слугу отца, а иная - и первого встречного на улице, который ей показался бы красивым и хорошо одетым, хотя и был бы лишь самый непутевый забияка. Ведь любовь и страсть ослепляют легко глаза разума, столь необходимые при выборе, а в браке подвергаешься еще большей опасности ошибиться, и необходима величайшая осторожность и особенная милость неба, чтобы удачно выбрать. Тот, кто собирается предпринять продолжительное путешествие, если он благоразумен, прежде чем пуститься в путь, ищет себе верного и приятного спутника, который бы сопровождал его. Почему не сделает этого и тот, которому предстоит путешествовать всю жизнь до смерти, и тем более если этот спутник должен сопровождать его и в постели, и за столом, и всюду, как жена сопровождает мужа? Общество жены не товар, который, раз он куплен, можно его и вернуть, и выменять, и обменять, - это дополнение неотделимое и которое будет длиться, пока длится жизнь; это петля, которая, раз она накинута на шею, превращается в гордиев узел, и если коса смерти не разрубит его, то его нельзя развязать. Еще гораздо больше мог бы я сказать по этому поводу, если б мне не мешало желание, испытываемое мною, узнать, не остается ли что еще сказать сеньору лисенсиату относительно истории Басилио?

На это студент, бакалавр или лисенсиат, как его назвал Дон Кихот, ответил:

- Мне ничего больше не осталось рассказать, за исключением, что с той минуты, как Басилио узнал, что Китериа Прекрасная выходит замуж за Камачо Богатого, никто не видел, чтобы он когда-либо улыбнулся, и не слышал от него связных слов. Он всегда печален и задумчив и говорит сам с собою, а это явный и верный признак того, что он потерял рассудок. Ест он мало и спит мало, и ест он только плоды и спит - если он спит - лишь в поле, на голой земле, как дикое животное. Время от времени он взглянет на небо, а затем неподвижно устремляет глаза свои на землю в таком оцепенении, что он просто кажется одетой статуей, одежду которой развевает ветер. Словом, он так ясно выказывает, как страшно терзается его душа, что все мы, которые знаем его, боимся, не будет ли да, произнесенное завтра прекрасной Китерией, его смертным приговором.

- Бог устроит все к лучшему, - сказал Санчо, - так как, посылая боль, Бог посылает от нее и лекарство; и никто не знает, что ждет впереди: от сегодня и до завтра немало часов, а в один час и даже в одну минуту может обрушиться дом; и я видел, что одновременно шел дождь и светило солнце. Иной, что с вечера лег в постель здоровый, не может и двинуться на следующий день. И пусть мне скажут, есть ли кто на свете, который мог бы похвастать, что он вбил гвоздь в колесо фортуны? Конечно, нет; и между да и нет женщины я бы не отважился воткнуть и кончика булавки, потому что ему не нашлось бы там места. Знай я только, что Китериа любит Басилио искренно и от всего сердца, - и я предскажу ему целый мешок счастья, потому что, как я слышал, любовь смотрит в очки, сквозь которые медь кажется золотом, бедность - богатством, и гной в глазах - жемчугом.

- Когда ты остановишься, Санчо, будь ты проклят! - сказал Дон Кихот. - Раз ты начнешь нанизывать пословицы и сказки, за тобой не уследить и самому Иуде, - побрал бы он тебя! Скажи мне, животное, что знаешь ты о гвоздях, или о колесах, или о чем бы то ни было?

- О, если меня не понимают, - ответил Санчо, - неудивительно, что и мои изречения считают нелепыми, - но это неважно. Я понимаю себя и знаю, что не сказал много глупостей в том, что говорил, а только вы, ваша милость, сеньор мой, всегда китикуете мои слова, а также и мои поступки.

- Критикуете, следовало тебе сказать, - поправил его Дон Кихот, - а не китикуете, исказитель хорошего языка, покарай тебя бог!

- Не будьте так требовательны ко мне, милость ваша, - ответил Санчо,- ведь вам известно, что я не воспитывался при дворе и не учился в Саламанке, чтобы знать, следует ли добавить или выпустить какую-нибудь букву в моих словах. Так что - помоги мне бог - нельзя же принудить жителя Саего {Саего - довольно дикая местность близ г. Ледесма, между Саморой и Сиудад-Реаем, жители которой пользовались утвердившейся за ними репутацией говорить таким же грубым языком, какая у них грубая одежда, а носят они только лишь одно say о - нечто вроде дорожного плаща без пуговиц с широкими рукавами. Что касается Толедо, - всегда считалось, что его жители говорят на самом образцовом и чистом кастильском языке.} говорить, как говорит житель Толедо, и, может быть, найдутся и жители Толедо, которые насчет тонкого разговора тоже не высоко летают.

- Это верно, - сказал лисенсиат,- потому что те, которые выросли в кожевнях в Сокодовере {Старинная площадь в Толедо.}, не могут говорить так хорошо, как те, что почти целый день прогуливаются по монастырским коридорам Толедского собора, - а все они - жители Толедо. Язык правильный, чистый, изящный и ясный можно встретить лишь среди интеллигентных придворных, если б они даже и родились в Махалаонде {Majalahonda - маленькая деревня на расстоянии шести или семи миль от Мадрида на северо-восток.}; говорю "интеллигентных", потому что есть многие, которых нельзя так назвать, а здравый смысл - грамматика хорошего языка в соединении с привычкой. Я, сеньоры, в наказание за грехи изучал в Саламанке каноническое право и несколько горжусь тем, что могу излагать свои мысли ясным, простым и выразительным языком.

- Если б вы еще больше, чем своим красноречием, не гордились уменьем владеть рапирой, которую вы везете с собой, - сказал другой студент, - вы стояли бы первым по ученым степеням, а не в хвосте, как теперь.

- Слушайте, бакалавр, - ответил лисенсиат, - вы держитесь самого ошибочного мнения относительно искусства владеть шпагой, считая его бесполезным.

- Для меня это не только мнение, а твердо установленная истина, - возразил Корхуэло, - и если вы хотите познать это на собственном опыте, при вас рапиры, места здесь довольно, у меня крепкие мускулы и такая сила, что в соединении с мужеством, в котором тоже у меня нет недостатка, я заставлю вас признать, что я не ошибаюсь. Слезайте с осла, пустите в ход ваши размеренные шаги, ваши круги, ваши углы и всю вашу фехтовальную премудрость, а я надеюсь, что вы увидите у меня звезды среди белого дня благодаря моим грубым, простым приемам, на которые я после Бога и возлагаю свои надежды, и думаю, что еще не родился тот человек, который заставил бы меня показать ему спину, и нет никого на свете, кого бы я не мог побороть.

- Что касается того, чтобы показать или не показать спины, в это я не вхожу, - ответил фехтовальщик, - хотя может случиться, что на том месте, куда впервые ступит ваша нога, для вас раскроется могила. Я хочу сказать, что вы можете здесь же остаться мертвым благодаря искусству, которое вы презираете.

- Сейчас увидим это, - ответил Корхуэло и, соскочив очень быстро со своего осла, он с неистовством схватил одну из рапир, которые лисенсиат вез на своем осле.

- Это не должно произойти так,- воскликнул тут Дон Кихот, - потому что я желаю быть посредником в вашем фехтовании и судьей в этом столько раз встававшем и неразрешавшемся спорном вопросе.

И, сойдя с Росинанта и взяв копье, он встал посреди дороги в то время, когда лисенсиат с изящными движениями и ровным шагом пошел навстречу Корхуэло, который бросился на него, метая, как говорится, молнии из глаз. Другие два спутника их - крестьяне - остались сидеть на своих ослицах, изображая собою зрителей этой смертоносной трагедии. Ударам сверху вниз, слева направо, снизу вверх и обеими руками, которые наносил своему противнику Корхуэло, не было числа, и они падали чаще и быстрее, чем град и градины. Он нападал, как разъяренный лев, но ловкий удар по его рту, прикрытым кнопкой острием рапиры лисенсиата останавливал его в разгаре его бешенства, принуждая целовать рапиру, точно это были мощи, хотя и не с тем благоговением, с каким должны целовать и обыкновенно целуют мощи. Наконец лисенсиат ударами рапиры пересчитал все пуговицы на короткой рясе, в которую был одет студент, разорвав полы этой рясы полосками, словно хвосты полипа. Два раза сбил он ему шляпу с головы и так утомил его, что тот от досады, гнева и бешенства, схватив рапиру за рукоятку, бросил ее в воздух с такой силой, что один из крестьян-свидетелей, деревенский писец, который пошел ее отыскивать, дал потом показание, что он отшвырнул ее от себя почти на три четверти мили, и это показание служило и служит ясным доказательством той истины, как сила побеждается искусством. Измученный Корхуэло сел, а Санчо подошел к нему и сказал:

- По чести говоря, сеньор бакалавр, - если милость ваша послушается моего совета, отныне и впредь вам не следует никого вызывать фехтоваться с вами, а только бороться или метать брусья: для этого у вас подходящие возраст и сила. Что же касается тех, которых называют фехтовальщиками, я слышал, что они могут просунуть острие меча в ушко иголки.

- Мне приятно, - ответил Корхуэло, - что я свалился с моего осла {De haber caido de mi burro - общепринятое испанское выражение, означающее, что кто-либо выведен из заблуждения.}, и на опыте узнал истину, от которой был так далек.

С этими словами он поднялся, пошел обнял лисенсиата, и они стали еще лучшими друзьями, чем были до того; не пожелали они и ждать писца, который отправился искать рапиру, так как думали, что он их задержит, и потому решили продолжать путь, чтобы вовремя приехать в деревню Китерии, откуда они все были. Остальную дорогу лисенсиат разъяснял им преимущество фехтовального искусства такими убедительными примерами, такими математическими выкладками и доказательствами, что все убедились в превосходстве этой науки, а Корхуэло вылечился от своего упорства.

Наступили сумерки, но прежде, чем они доехали, всем им показалось, что вблизи села небо усеяно бесчисленными сверкающими звездами. Они слышали также смешанные и сладкие звуки разных инструментов, словно флейт, тамбуринов, кимвалов, бубен и литавров; а когда они подъехали ближе, то увидали, что большой свод из листвы и насаженных деревьев при входе в село весь иллюминован огнями и они не гасли от ветра, который тогда и не дул, а если и дул, то лишь так нежно, что не имел даже силы колыхать листву деревьев. Музыканты - им предстояло быть увеселителями свадьбы - расхаживали теперь группами по этой приятной местности одни - танцуя, другие - напевая песни, третьи - играя на различных перечисленных нами инструментах, - словом, казалось, что по всему лугу сверкает радость и резвится веселье. Многие другие были заняты тем, что строили подмостки, с которых на следующий день можно было удобно смотреть на представления и танцы, имеющие произойти здесь, в этом месте, назначенном для празднования свадьбы Богатого Камачо и похорон Басилио.

Дон Кихот отказался заехать в село, хотя его просили о том как крестьянин, так и бакалавр; но он привел себе оправдание вполне, по его мнению, основательное, что у странствующих рыцарей в обычае лучше спать под открытым небом, в полях и лесах, чем в населенных местах, хотя бы и под золоченой крышей. И поэтому он отъехал немного в сторону от дороги против желания Санчо, у которого еще хранилось в воспоминании прекрасное угощение и помещение в доме, или замке, дона Диего.