Часть вторая. Глава XXXIV. где рассказывается о полученном сведении, каким образом снять очарование с несравненной Дульсинеи Тобосской, что и составляет одно из наиболее знаменитых приключений этой книги

Герцог и герцогиня находили большое удовольствие в разговорах с Дон Кихотом и Санчо Пансой; и еще более укрепившись в своем намерении сыграть с ними несколько шуток с оттенком и видом приключений, они воспользовались тем, что Дон Кихот рассказал им о пещере Монтесинос, чтобы подготовить ему достопримечательное приключение. Но то, что больше всего удивляло герцогиню, была простота Санчо, заходившая так далеко, что он поверил, как в непреложную истину, в то, будто Дульсинея Тобосская действительно была очарована, между тем как сам он был и волшебник и обманщик в этом деле. Итак, дав распоряжения слугам, что им делать, дней шесть спустя герцог и герцогиня взяли с собой рыцаря и Санчо на большую охоту в сопровождении стольких доезжачих и охотников, как это впору коронованному государю. Дон Кихоту, а также и Санчо дали охотничий костюм из тончайшего зеленого сукна, но рыцарь не пожелал надеть его, говоря, что в ближайшие дни должен вернуться к суровой профессии оружия и не может возить с собой гардероба и вьючных животных. Санчо, напротив, взял то, что ему дали, с намерением продать при первом же случае. Когда назначенный день настал, Дон Кихот надел свои доспехи, а Санчо - новый свой костюм, и, сидя верхом на Сером, с которым он не захотел расстаться, хотя ему предлагали верховую лошадь, он вмешался в толпу охотников. Герцогиня явилась великолепно одетая, а Дон Кихот, по правилам вежливости и любезности, взялся за узду ее коня, хотя герцог не хотел допустить этого. Наконец они приехали в лес, раскинувшийся между двумя высокими горами, где, после того как были назначены стоянки и расставлены тенета и сети, а люди распределены по разным местам, началась охота, такая шумная и с такими криками и возгласами, что нельзя было расслышать друг друга из-за лая собак и звуков охотничьих рогов. Герцогиня спешилась и с острой рогатиной в руках заняла место, где, как она знала, обыкновенно выбегали некоторые дикие кабаны. Герцог и Дон Кихот тоже спешились и встали по обе стороны герцогини. Санчо завернул сзади всех, не слезая с Серого, оставить которого он не решился, боясь, чтобы с ним не случилось какого-нибудь несчастия. И едва они заняли места, окруженные с обеих сторон расставленными многочисленными слугами, они увидели, что прямо на них бежит выгнанный собаками и преследуемый охотниками, громадный кабан, скрежещущий зубами и клыками и метающий пену изо рта. Увидав его, Дон Кихот продел на руку щит и, обнажив меч, выступил вперед, навстречу кабану; так же поступил и герцог, держа в руках рогатину, но герцогиня опередила бы их всех, если б герцог не остановил ее. Один лишь Санчо, увидав неистового зверя, соскочил с Серого, бросился изо всех сил бежать и пытался влезть на высокий дуб. Но это ему не удалось, потому что, когда он уже взобрался до половины и схватился за сук, чтобы вскарабкаться на вершину, он был так несчастлив и судьба так не благоприятствовала ему, что ветвь обломилась под ним, и, падая, он зацепился за выступивший сук, на котором и повис в воздухе, не имея возможности спуститься на землю. В таком положении, видя, что зеленое охотничье платье его рвется, и опасаясь, если лютое животное направится сюда, чтобы оно не достало его, Санчо принялся издавать такие крики и звать так пронзительно на помощь, что все слышавшие, но не видевшие его, подумали, не в зубах ли он уже у какого-нибудь дикого зверя. Наконец кабан с большими клыками пал под ударами рогатин многих охотников, и Дон Кихот, обернувшись на крик Санчо и узнав по голосу, что это он, увидел его висящим на дубе головою вниз, а рядом с ним стоял Серый, который не покинул его в беде. Сид Амет говорит здесь, что он редко видел Санчо Пансу без Серого или Серого без Санчо, - так велика была дружба и привязанность, существовавшая между ними обоими. Дон Кихот подошел и отцепил Санчо; когда тот увидел себя свободным и стоящим на земле, он осмотрел свой разорванный охотничий костюм и огорчился до глубины души, так как думал, что, обладая этим платьем, он обладает целым майоратом. Между тем увесистого кабана взвалили на вьючного мула и, украсив его стеблями розмарина и миртовыми ветками, повезли, как победную трофею, к большим охотничьим палаткам, разбитым в лесу, где уже столы были накрыты и подан такой роскошный и превосходный обед, что по нему можно было судить о богатстве и великолепии угощавшего им. Санчо, показывая герцогине дыры на разорванном его платье, сказал:

- Если б мы охотились на зайцев или маленьких птичек, наверное платье мое уцелело бы. Не знаю, какое удовольствие ждать животное, которое, если оно достанет вас клыками, может лишить вас жизни. Помню, что слышал, как в одном старинном романсе поется:

Пусть тебя съедят медведи,

Как великого Фавилу *.

* Фавила - король Астурии с 737 г., сын короля Пелая.

- Это был готский король, - сказал Дон Кихот, - который, охотясь за красным зверем, был съеден медведем.

- Я именно и говорю, - ответил Санчо, - что не следовало бы принцам и королям подвергать себя подобной опасности ради удовольствия, которое, на мой взгляд, не может быть удовольствием, так как оно состоит в том, чтобы убить животное, ни в чем не повинное.

- Вы ошибаетесь, Санчо, - ответил герцог, - потому что охота на хищных зверей - занятие, из всех остальных наиболее подходящее и необходимое для королей. Охота - изображение войны: в ней есть и стратегия, и военные хитрости, и засады, с тем чтобы, не подвергаясь опасности, победить врага. На охоте терпят сильнейший холод, невыносимый жар; разгоняется лень и сон, крепнут физические силы, и члены становятся гибкими. Наконец, это занятие, которое никому не приносит вреда, а многим доставляет удовольствие. И лучшее здесь то, что этого рода охота не всем доступна, как остальные, исключая лишь соколиную, которая тоже существует только для королей и знатных сеньоров. Поэтому, Санчо, друг, измените свой взгляд, а когда будете губернатором, займитесь охотой, и вы увидите, как один хлеб покажется вам за сто {Фраза, означающая "вам будет от этого в сто раз лучше".}.

- Ну, нет, - ответил Санчо,- добрый губернатор как бы со сломанной ногой сидит дома. Было бы прекрасно, если бы к нему пришли по делу люди утомленные,- а он знай себе забавляется в лесу! Этакое губернаторство не добром помянешь. По чести, сеньор, охота и разные развлечения скорее для лентяев, чем для губернаторов. То, чем я думаю развлекаться, - это игрой в козыри {Triunfo envidado - карточная игра, нечто вроде игры в козыри, была в большом ходу в деревнях в Испании того времени.} на Пасху; по воскресениям и в праздники - катанием шаров; а все эти охоты и заботы о них не по душе мне, да и против моей совести.

- Дай-то бог, Санчо, чтоб оно так и было, потому что от слова до дела расстояние большое.

- Пусть себе будет, какое хочет,- ответил Санчо, - хорошего плательщика не тревожит внесенный им залог; и лучше если Бог помощь дает, чем если кто рано встает; и брюхо приводит в движение ноги, а не ноги брюхо. Я хочу сказать, что если Бог поможет мне и я буду делать то, что должен с добрым намерением, нет сомнения, я буду губернаторствовать лучше, чем кречет {Mejorque ungerifalte - на жаргоне gerifalte означало "вор"; по-видимому, это была тогда ходячая шутка насчет губернаторов.}. А не верят, пусть положат мне палец в рот и увидят, укушу ли я его или нет...

- Будь проклят Богом и всеми его святыми, Санчо окаянный! - воскликнул Дон Кихот. - Когда же настанет день, как я уже не раз повторял тебе, когда я услышу, что ты будешь говорить без пословиц, толково и связно. Ваши величия сеньоры мои, не слушайте этого глупца, а то он размелет вам душу не только между двумя, а между двумя тысячами пословиц, которые он так уместно и кстати приводит, как дай бог ему здоровья или мне, если бы я желал слушать их.

- Пословицы Санчо Пансы, - сказала герцогиня, - хотя и многочисленнее пословиц греческого Командора {Фернан Нуньес де Гусман, которого называли Греком, потому что он хорошо знал этот язык и преподавал его в университете в Алькале и Саламанке, и Командором, так как он имел это звание в ордене Сантьяго; автор лучшего собрания испанских пословиц, числом более шести тысяч. Самое раннее издание их относится к 1555 г.}, но они не менее ценны за краткость изречений. О себе могу сказать, что они мне больше нравятся, чем другие, хотя те были бы приведены более уместно и более кстати.

В этих и других занимательных разговорах они вышли из палатки в лес, и в осмотре нескольких охотничьих сторожек у них быстро прошел день, и стала спускаться ночь, не такая ясная и светлая, как этого можно было ждать по времени года, потому что стояла середина лета, а эта ночь принесла с собой какой-то полумрак, очень пригодный для целей герцога и герцогини. Лишь только стало сильнее смеркаться, перед тем как наступила полная темнота, внезапно показалось, будто весь лес, со всех четырех сторон, в пламени, и тотчас же раздались тут и там, ближе и дальше звуки бесчисленного множества труб и других военных инструментов как бы кавалерийских отрядов, проходящих через лес. Блеск огня, звук воинственной музыки чуть не ослепили и не оглушили всех окружавших, герцога и герцогиню и даже всех бывших в лесу. Затем раздалось бесконечное множество "лелилиес" {Ля иляха илля Лах ("Нет бога, кроме Аллаха") - боевой клич мавров, который испанцы переделали в "ле ли ли".} - крик мавров, когда они вступают в бой. Трубы и рожки играли, барабаны били, флейты звучали, все это одновременно и до того шумно и беспрерывно, что надо было быть бесчувственным, чтобы не лишиться чувств от смешанного звука стольких инструментов. Герцог был поражен, герцогиня потрясена, Дон Кихот удивлен, Санчо дрожал, и наконец даже сами участники шутки оторопели. Вместе с испугом воцарилось общее молчание, и в это время подъехал к ним верхом почтальон в одежде дьявола, трубя вместо трубы в громадный изогнутый рог, из которого исходили хриплые и ужасные звуки.

- Эй, брат гонец, - сказал герцог,- кто вы такой, откуда и что за военный люд проходит через лес?

На это гонец ответил глухим и наводящим ужас голосом:

- Я дьявол и ищу Дон Кихота Ламанчского. Люд, который там проходит, состоит из шести отрядов волшебников, везущих на триумфальной колеснице несравненную Дульсинею Тобосскую. Она едет заколдованная и с нею веселый француз Монтесинос, чтобы дать указания Дон Кихоту, как могут быть сняты чары с упомянутой сеньоры.

- Если б вы были дьяволом, как говорите и как на то указывает ваша внешность, вы бы сразу узнали рыцаря Дон Кихота Ламанчского, так как он стоит перед вами.

- Клянусь Богом и моей совестью,- сказал дьявол, - я об этом не подумал; у меня в голове столько разных мыслей, что о главном, из-за чего я сюда явился, я и позабыл.

- Без сомнения, - заявил Санчо, - этот дьявол, должно быть, человек честный и добрый христианин, так как, если бы он не был и тем и другим, он не стал бы клясться Богом и совестью, - и я теперь думаю, что даже и в аду бывают, должно быть, хорошие люди.

Тут дьявол, не сходя с лошади и обращая взоры на Дон Кихота, сказал:

- К тебе, Рыцарю Львов (желал бы я видеть тебя в их когтях), послал меня несчастный, но храбрый рыцарь Монтесинос, поручив сказать, чтобы ты его ждал на том месте, где я тебя найду, так как он везет с собой ту, которую зовут Дульсинеей Тобосской, и желает сообщить тебе, каким способом ты можешь снять с нее чары. А так как я приехал сюда только для этого, то незачем мне дольше медлить здесь. Пусть дьяволы, подобные мне, останутся с тобою, а добрые ангелы - с этими сеньорами.

Сказав это, он затрубил в свой чудовищный рог, повернулся и уехал, не дожидаясь ни от кого ответа. Все снова изумились, в особенности же Санчо и Дон Кихот. Санчо, видя, что вопреки истине желают, чтобы Дульсинея была очарована, а Дон Кихот - потому, что он все еще не был уверен, правда ли или нет то, что случилось с ним в пещере Монтесиноса. В то время как он был погружен в эти размышления, герцог спросил его.

- Предполагаете ли вы, ваша милость сеньор Дон Кихот, ждать Монтесиноса здесь?

- Отчего же нет? - ответил рыцарь. - Я буду ждать здесь, и безбоязненно, хотя бы и весь ад ополчился на меня.

- Но я, если я увижу другого дьявола и услышу звуки другого такого рога, останусь ждать здесь, как и во Фландрии, - сказал Санчо.

Между тем ночь стала еще темнее, и в лесу начало мелькать много огоньков, совершенно так, как мелькают на небе сухие испарения земли, которые в наших глазах кажутся падающими звездами. Послышался также и страшный шум, наподобие того, который производится громоздкими колесами без спиц больших фургонов, запряженных волами, от пронзительного, беспрерывного скрипа которых, как говорят, убегают волки и медведи, если они встретятся по дороге. Ко всей этой буре добавилась еще другая, более ужасная, а именно: казалось, что как будто в четырех концах леса происходят одновременно четыре атаки, или сражения, потому что в одном месте гудел как бы глухой гром артиллерийской пальбы, в другом раздавались выстрелы из ружей, чуть ли не вблизи слышались голоса сражающихся, а вдали носился мавританский клич "лелилиес". Словом, рога, трубы, флейты, литавры, кимвалы, барабаны, пальба из пушек и выстрелы из ружей и, главное, пронзительный скрип фургонов - все это вместе взятое производило такой смутный и ужасающий шум, что Дон Кихот должен был собрать все свое мужество, чтобы вынести его. Но мужество Санчо не выдержало, - он в обмороке упал на землю, на складки юбок герцогини, которая прикрыла ими его и поспешно приказала брызнуть ему в лицо водой.

Так и сделали, и Санчо пришел в себя как раз в то время, когда колесница, скрипя колесами, подъехала к тому месту, где все были в сборе; ее везли четыре ленивых вола, покрытых черными попонами, и на каждом рогу у них был прикреплен большой зажженный восковой факел, а на колеснице было приделано высокое сиденье, занятое почтенным старцем, с бородой белее снега, такой длинной, что она спускалась ему ниже пояса. Одет он был в широкую мантию из черной клеенки, и, так как колесница была освещена бесконечным множеством свечей, можно было хорошо разглядеть и различить все, что в ней было. Старика сопровождали два уродливых дьявола, облаченных в такую же черную клеенку. Лица их были до того отвратительны, что Санчо, бросив на них взгляд, тотчас же закрыл глаза, чтобы не видеть их больше.

Лишь только фура достигла места, где все они стояли, старец поднялся с высокого своего сидения и громким голосом сказал: "Я мудрый Лиргандео". И тотчас же колесница проехала дальше, а старец не проронил больше ни слова. За нею появилась другая колесница, точно такая же, как и первая, но с другим стариком на высоком сиденье, который, приказав кучеру остановиться, голосом не менее громким, чем первый старец, воскликнул: "Я мудрый Алкиф, большой друг Урганды Неведомой". После этих слов тотчас же колесница двинулась дальше. Затем появилась третья такого же устройства, но тот, кто сидел на троне, не был стариком, как остальные, а плотным мужчиной неприятной наружности, который, когда колесница подъехала, тоже, как и те двое, поднялся и еще более сиплым и дьявольским голосом проговорил: "Я волшебник Аркалаус, смертельный враг Амадиса Галльского и всей его родни". С этими словами он проехал дальше.

После того как эти три колесницы отъехали не на очень далекое расстояние и там остановились, прекратился надоедливый скрип их колес. И тотчас же послышался уже не скрип, а звук мелодичной, сладостной музыки. Санчо очень обрадовался ей и счел ее за хорошее предзнаменование; и так он сказал герцогине, от которой не отходил ни на шаг и ни на пядь:

- Сеньора, где музыка, там не может быть ничего дурного.

- Не может быть его и там, где огонь и свет, - ответила герцогиня.

На это Санчо сказал:

- Огонь дает свет и ярко пылают костры, подобно тем, которые окружают нас здесь, но легко могло бы быть, что они нас сожгут; музыка же всегда признак веселья и ликованья.

- Это мы еще увидим, - сказал Дон Кихот, который слышал все это. И он сказал верно, как выяснится в следующей главе.