Часть первая. Глава XLIII. в которой рассказывается занимательная история молодого погонщика мулов и другие странные происшествия, случившиеся на постоялом дворе

Когда тот, кто пел, дошел до этого места, Доротее пришло на мысль, что было бы жаль, если бы Клара не услышала прекрасного этого голоса. Итак, толкая ее тихонько, она разбудила ее, сказав:

- Прости меня, дитя, что я тебя разбудила, но сделала я это, чтобы ты насладилась лучшим голосом, который, быть может, ты когда-либо слышала в своей жизни.

Клара проснулась и спросонья не поняла сначала, что ей говорила Доротеа, и переспросила ее, в чем дело. Та повторила свои слова, после чего Клара стала внимательно прислушиваться, но едва услышала она две строчки, спетые певцом, как ее охватила такая странная дрожь, словно с ней приключился сильнейший припадок перемежающейся лихорадки, и, крепко обняв Доротею, она сказала:

По любви волнам безбрежным,

Мореход любви, плыву я,

Но не светит мне надежда,

Что могу войти я в гавань.

Путь держу я за звездою,

Что мне издали сияет

Лучезарней и прекрасней,

Чем все звезды Паливуро[1].

Но ведет куда, не знаю,

Та звезда, - плыву в смятенье:

Беззаботный, полн заботы,

Устремясь к ней всей душою.

Недоступность без предела,

Благонравье через меру -

Облака те, что скрывают

Блеск звезды от алчных взоров.

О звезда! Твоим сияньем

Лишь одним живу, дышу я.

И в тот миг, как ты погаснешь,

В тот же самый миг умру я!..

[1] Кормчий Энея в "Энеиде" Вергилия.

- Ах, сеньора моей души и моей жизни, зачем вы разбудили меня? Самое большое счастье, которое теперь судьба могла бы послать мне, было бы закрыть глаза и уши, чтоб я не видела и не слышала этого несчастного певца.

- Что ты говоришь, дитя? Подумай: тот, кто поет, как мне говорили, - погонщик мулов.

- Нет, он не погонщик мулов, - ответила Клара, - а обладатель сел и местечек, и тем местом, которым он владеет в моем сердце, он владеет так прочно, что если сам не откажется от него, оно останется за ним навеки.

Доротеа была изумлена страстной речью молодой девушки, так как ей казалось, что слова эти далеко опередили то, что можно было бы ожидать от ее столь юных лет, и потому она сказала:

- Вы так говорите, сеньора Клара, что я не могу вас понять. Выразитесь яснее и объясните мне, что вы хотели сказать вашими словами о сердце, селах и местечках и о том певце, голос которого вас так смутил? Впрочем, не говорите мне ничего теперь, потому что я не хотела бы, занявшись вашими тревогами, лишиться удовольствия еще раз услышать того, кто так прекрасно поет. Мне кажется, он запел новую песню и на новый мотив.

- В добрый час, - ответила Клара и, чтобы не слышать пения, заткнула себе уши руками, что тоже очень удивило Доротею. Но, обратив внимание свое на пение, она услышала следующее:

Надежда сладкая моя!

Когда, преграды все свергая пред собою,

Отвага юная твоя

Ведет тебя тобой начертанной тропою,

Не унывай, - хотя б кругом

Грозила смерть и над тобой гремел бы гром!

Не тот, кто в неге утопал,

Иль кто главу клонил пугливо в день ненастья,

Восторг победы узнавал,-

Не тот вкусил, не тот и мог изведать счастье,

С судьбой бороться кто не смел,

Чей пленный дух в ленивой, сонной дреме млел.

Любовь права, что покупать

Дары свои ценой высокой заставляет:

Все то, на чем ее печать,-

Богатый клад, наш лучший клад собой являет!

Ведь издавна все знают: то,

Что стоит дешево - и ценится в ничто.

Устойчивость в любви порой

Берет там верх, где всем казалось невозможно,

И я в борьбе с моей судьбой

Чрез грозный ряд препятствий твердо, непреложно,

И безбоязненно пройду,-

И небо на земле, надеюсь, обрету!

Тут голос умолк, и Клара принялась опять всхлипывать и вздыхать. Все это разжигало желание Доротеи узнать причину столь сладостного пения и столь горьких слез; итак, она снова спросила Клару, что хотела та рассказать ей перед тем. Из опасения, чтобы ее не услышала Люсинда, Клара крепко прижалась к Доротее, и, приблизив губы свои к ее уху так, чтобы быть уверенной, что никто другой не услышит ее, она сказала:

- Тот, кто поет, сеньора моя, - сын одного кабальеро родом из Арагонского королевства, владетель двух поместий, а жил он напротив дома моего отца в столице, и хотя мой отец и занавешивал всегда зимою окна наши полотном, а летом закрывал створчатыми ставнями, но не знаю, как и когда этот кабальеро, еще ходивший учиться, увидел меня. Было ли это в церкви или в другом месте, не могу сказать, но как бы то ни было он влюбился в меня и дал мне это понять из окон своего дома таким обилием знаков и слез, что я должна была поверить ему и даже полюбить его, хотя и не знала, чего он хочет от меня. В числе знаков, которые он мне делал, он часто соединял одну руку с другой, давая мне этим понять, что желал бы жениться на мне. Хотя я и была бы очень рада, если б это случилось, но, ввиду того что я была одна, без матери, я не знала, с кем мне посоветоваться; итак, я оставляла все, как оно было, не выказывая ему другого благорасположения, кроме того, что в отсутствие моего и его отца я приподнимала немного занавес или открывала ставни, так что он мог видеть меня всю, а это приводило его в такой восторг, что, казалось, он чуть ли не сходит с ума. Между тем подошло время отъезда моего отца, о чем он узнал, но не от меня, так как я не имела возможности говорить с ним, и он, как я потом слышала, заболел с горя. Поэтому я не могла его видеть в день нашего отъезда, чтобы проститься с ним хотя бы только взглядом. Но после двухдневного путешествия при входе на постоялый двор в одном селе, отстоящем отсюда на день езды, я вдруг увидела его у ворот в одежде погонщика мулов, и он сумел так хорошо переодеться, что если б я не носила в душе его образа, то не могла бы узнать его. Узнав его, я очень удивилась и обрадовалась, а он взглянул на меня тайком от моего отца, от которого всегда прячется, когда проходит мимо нас по дороге и на постоялых дворах, где мы останавливаемся. Но так как я знаю, кто он такой, и вижу, что из любви ко мне он идет пешком и так утомляется, я умираю от огорчения, и куда он - туда и глаза мои. Не знаю, какие у него намерения и как он убежал от своего отца, который необычайно любит его, потому что он единственный его наследник и потому что он заслуживает этого, как вы сами, милость ваша, убедитесь, когда увидите его. Еще могу сказать вам, что все, что он поет, он берет из своей головы, потому что, я слышала, он очень ученый и, кроме того, поэт; и вот еще что: всякий раз, как я его вижу или когда слышу, как он поет, я вся дрожу и всегда ужасно боюсь, чтоб мой отец не узнал его и наши чувства не стали бы ему известны. Во всю жизнь я не сказала ему ни слова, но тем не менее люблю его так, что не могу жить без него. Вот, сеньора моя, все, что я имела вам сообщить об этом певце, голос которого вас так очаровал. Уже по одному этому вы можете судить, что он не погонщик мулов, как вы сказали, а властитель душ и местечек, как говорила я.

- Успокойтесь, сеньора донья Клара, - сказала тогда Доротеа, целуя ее тысячу раз. - Успокойтесь, говорю я, и ждите, когда настанет утро, и тогда я с помощью божьей надеюсь так устроить ваши дела, что они будут доведены до счастливого конца, вполне заслуженного добрым их началом.

- Ах, сеньора! - сказала донья Клара. - На какой счастливый конец можно надеяться, если отец его до того знатен и богат, что не взял бы меня, пожалуй, и в служанки к своему сыну, а не то что в жены. Выйти же замуж тайком от моего отца - этого я не сделаю ни за что на свете и желала бы только одного: чтобы тот молодой человек вернулся к себе и оставил меня. Быть может, не видя его, и на таком большом расстоянии, какое поставит между нами путешествие, которое мы предприняли, теперешнее горе мое облегчится, хотя я знаю, что это придуманное мною лекарство, о котором я говорю, не очень-то мне поможет. Не понимаю, что за дьявол это устроил или каким путем вошла в меня эта моя любовь, раз я еще так молода и он такой юный,- потому что в самом деле, я думаю, мы с ним одного возраста, а мне еще нет шестнадцати лет и отец говорит, что они исполнятся лишь в День святого Михаила.

Доротеа не могла удержаться от смеха, слушая, как совсем по-детски говорила донья Клара, и она сказала ей:

- Давайте уснем, сеньора, на короткое время, которое, как я думаю, еще осталось от ночи, а Бог пошлет нам утро, и тогда все обернется хорошо, или же руки мои окажутся плохи.

После этих слов обе заснули, и на постоялом дворе воцарилась глубокая тишина. Не спали только хозяйская дочь и Мариторнес, ее служанка, так как они знали о причудах, которыми грешил Дон Кихот, а также и о том, что он стоит на страже у ворот постоялого двора верхом на коне и во всем вооружении; и они сговорились сыграть с ним какую-нибудь шутку или, по крайней мере, хоть несколько развлечься, слушая его нелепости.

Дело в том, что на постоялом дворе не было ни одного окна, которое выходило бы в поле, исключая отверстия в чердачном помещении для соломы, из которого ее выбрасывали. У этого-то отверстия встали две полудевы {Semi doncellas - в том смысле, что из двух одна лишь девушка, так как Мариторнес ею не была.} и увидели, что Дон Кихот сидит верхом на лошади, опираясь на свое копье и испуская время от времени столь глубокие и тяжкие вздохи, что, казалось, с каждым из них у него разрывается сердце. Одновременно с этим они услышали, что он говорит нежным, мягким и страстным голосом:

- О моя сеньора, Дульсинея Тобосская! Венец всякой красоты, цвет и блеск ума, вместилище изящества, сокровищница добродетели, словом, олицетворение всего самого достойного, благородного и восхитительного, что лишь существует на свете! Чем занята теперь милость твоя? Не обращены ли, быть может, твои мысли на плененного тобою рыцаря, который, только чтобы служить тебе, подвергается по доброй своей воле столь великим опасностям? Дай мне весть о ней, о ты, светящая с тремя лицами! {Луна.} Быть может, ты с завистью смотришь на ее лицо в то время как, прогуливаясь по какой-нибудь галерее своих роскошных дворцов или прислонившись грудью к одному из балконов, она обдумывает, каким образом ей, не роняя своей добродетели и своего величия, облегчить муку, которую из-за нее терпит мое наболевшее сердце, какою радостью уврачует она мои страданья, заменит спокойствием тревоги мои, словом, как вернет меня от смерти к жизни и какую награду даст мне за верную службу ей? И ты, солнце, которое, должно быть, уже торопишься седлать своих коней, чтобы рано встать и пойти взглянуть на мою повелительницу, умоляю тебя, лишь только ты ее увидишь, передай ей мой привет! Но, увидав ее и передав мой привет, берегись поцеловать ее в лицо, иначе я приревную тебя к ней сильнее, чем ты ревновал ту быстроногую и неблагодарную {Т. е. Дафну - по мифологии.}, что заставила тебя так много бегать и потеть в долинах Фессалии или на берегах Пенея, уж не помню, где ты тогда бегал, сгорая от любви и ревности.

Дон Кихот дошел до этого места своего столь грустного разглагольствования, когда хозяйская дочь тихонько позвала его и шепнула:

- Сеньор мой, подойдите-ка сюда, если вашей милости будет угодно.

На этот голос и обращение Дон Кихот повернул голову и при свете луны, сиявшей в то время во всем своем блеске, увидел, что его зовут из отверстия чердачного помещения, но отверстие это показалось ему окном, да еще с золоченой решеткой, как этому и следовало быть в столь богатом замке, каким ему казался постоялый двор. В ту же минуту его безумному воображению представилось, что снова, как и в прошлый раз, красивая девушка, дочь владетельницы замка, побежденная любовью, старается увлечь его, и с этой мыслью - чтобы не показаться невежливым и неблагодарным - он повернул Росинанта, подъехал ближе к чердачному отверстию и, лишь только увидел двух девушек, сказал:

- Жалею вас, прекрасная сеньора, что вы любовные свои помыслы обратили туда, где невозможно вам найти такой ответ, какой заслуживали бы великие ваши достоинства и ваше изящество. Но вы не должны винить в этом злополучного странствующего рыцаря, которого любовь лишила возможности отдать свое расположение другой, кроме той, которая с первого же мгновения, как только его глаза увидели ее, сделалась неограниченной владычицей его души. Простите же мне, благородная сеньора, удалитесь к себе в комнату и будьте так добры не обнаруживать мне дальше ваших желаний, чтобы не заставить меня казаться вам еще более неблагодарным. Если из-за любви, которую вы ко мне питаете, вы найдете во мне что-либо другое, чем бы я мог вас удовлетворить, - только бы это не была ответная любовь, требуйте от меня всего, и я клянусь сладкой моей отсутствующей неприятельницей немедленно исполнить вашу просьбу, хотя бы вы просили у меня локон с головы горгоны Медузы, у которой вместо волос были змеи, или даже солнечные лучи, собранные в склянку.

- Моей сеньоре ничего этого не нужно, господин кабальеро, - сказала тогда Мариторнес.

- Что же нужно вашей сеньоре, рассудительная дуэнья? - спросил Дон Кихот.

- Только одну из ваших прекрасных рук, - ответила Мариторнес, - чтобы она хоть этим успокоила страстное желание, приведшее ее сюда, к окну, с такой опасностью для ее чести, так как, если бы отец ее узнал о том, он по меньшей мере отрезал бы ей ухо.

- Посмотрел бы я, - ответил Дон Кихот, - но пусть он поостережется это делать, если не желает, чтобы его постиг самый гибельный конец, когда-либо выпадавший в мире на долю отца за то, что он позволил себе наложить руку на нежные члены своей влюбленной дочери!

Мариторнес не сомневалась, что Дон Кихот даст руку, которую она у него просила, и, решив в своем уме, что она сделает с нею, спустилась с чердака и побежала в конюшню, где взяла недоуздок осла Санчо Пансы и поспешно вернулась на чердак, как раз в то время, когда Дон Кихот встал ногами на седло Росинанта, чтобы достать до решетчатого окна, где, как он воображал, находится раненная им в сердце девушка, и, протягивая ей руку, сказал:

- Берите, сеньора, эту руку, или, вернее говоря, этот бич всех злодеев в мире. Берите эту руку, говорю я, к которой не прикасалась еще никакая женская рука и даже рука той, что владеет всем моим существом. Даю я вам мою руку не для того, чтобы вы ее целовали, а чтоб посмотрели на сплетение ее сухожилий, на твердость мускулов, на широту и развитие вен и из всего этого могли бы вывести заключение, какая сила должна быть в этой руке.

- Сейчас увидим это, - сказала Мариторнес и, сделав мертвую петлю на недоуздке, набросила ее ему на кисть руки и, отойдя от отверстия, привязала другой конец ремня как можно крепче к засову чердачной двери.

Дон Кихот, почувствовав жесткую веревку вокруг кисти своей руки, сказал:

- Ваша милость, вы, кажется, скорее скоблите, чем гладите мою руку. Не обращайтесь так дурно с нею; не она вина того зла, которое моя воля причиняет вам. Нехорошо также, что вы на столь маленькую частицу обрушиваете весь свой гнев. Подумайте и о том, что, кто истинно любит, не мстит так жестоко.

Но уже некому было слушать все эти укоры Дон Кихота, потому что, лишь только Мариторнес привязала его, она и другая девушка убежали, умирая со смеху, оставив его привязанным таким образом, что он никак не мог освободиться. Стоял он, как было сказано, на спине Росинанта, просунув всю руку в отверстие помещения для соломы, с кистью руки крепко привязанной к засову дверей, чувствуя величайший страх и тревогу при мысли, что, если Росинант двинется в ту или другую сторону, ему придется повиснуть на руке; итак, Дон Кихот не смел шевельнуться, хотя терпеливый и спокойный нрав Росинанта давал право надеяться на то, что он простоит не двигаясь целое столетие. Когда же рыцарь увидел, что он привязан и дамы уже ушли, он вообразил, что все это дело волшебства, как и в прошлый раз, когда в том же самом замке его избил очарованный мавр - погонщик мулов; и он про себя проклинал свое неразумие и неосторожность, так как, зная, что ему пришлось плохо в этом замке в первый раз, он решился заехать сюда вторично, между тем как у странствующих рыцарей правило: если они взялись за приключение и оно им не удалось, считать это знаком того, что оно предназначено не для них, а для других рыцарей и им нет надобности браться за него вторично. Тем не менее Дон Кихот тянул свою руку, чтобы посмотреть, нельзя ли ее освободить, но она была так хорошо привязана, что все его попытки оказались тщетными. Правда и то, что он тянул осторожно из опасения, чтобы Росинант не двинулся, и хотя ему очень хотелось опуститься и сесть в седло, но волей-неволей он должен был продолжать стоять или оторвать себе руку. То он мечтал для себя о мече Амадиса, против которого были бессильны всякие очарования; то проклинал злую свою судьбу; то разрисовывал себе в ярких красках утрату, которую потерпит мир от отсутствия его за то время, пока он очарован, а что он им был, в этом он нимало не сомневался. То он снова вспоминал о возлюбленной своей Дульсинее Тобосской, то он звал доброго своего оруженосца Санчо Пансу, который, погруженный в сон, растянувшись на вьючном седле своего осла, не помнил в ту минуту и о матери, которая его родила; то он призывал себе на помощь волшебников Лиргандео и Алкифа; то молил о поддержке добрую свою приятельницу Урганду, и, наконец, его застало утро в таком отчаянии и упадке духа, что он ревел, как бык, потеряв надежду избавиться даже и днем от своей муки, потому что считал ее вечной, а себя очарованным, в чем еще больше убеждало его то, что Росинант во все время даже не шевельнулся. Он был уверен, что ему и его лошади придется, не пивши, не евши и не спавши, простоять таким образом до тех пор, пока не минует это дурное влияние созвездий или же пока другой, более мудрый волшебник не снимет с них очарования.

Но он весьма ошибся в своем предположении, потому что едва стало рассветать, как к постоялому двору подъехало четверо всадников, хорошо снаряженных и вооруженных, с винтовками на седельной луке. Они стали сильно стучать в запертые ворота постоялого двора, и Дон Кихот, увидав это со своей вышки, где он не переставал считать себя стоящим на страже, крикнул громким, надменным голосом:

- Рыцари и оруженосцы или кто бы вы ни были! Вы не имеете права стучать в ворота этого замка, так как достаточно ясно, что в такие часы те, которые находятся в замке, или спят, или же не имеют обыкновения открывать ворота крепости прежде, чем солнце не обольет своими лучами всю землю. Отъезжайте дальше и подождите, когда окончательно рассветет, и тогда увидим, надо ли или нет открыть вам ворота.

- Какой, к черту, это замок или какая это крепость, - сказал один из всадников, - чтобы мы должны были соблюдать такие церемонии? Если вы хозяин постоялого двора, то велите открыть нам. Мы проезжие и желаем только одного - покормить наших лошадей и ехать дальше, так как мы торопимся.

- Неужели вы, рыцари, полагаете, что я похож на хозяина постоялого двора? - спросил Дон Кихот.

- Не знаю, на кого вы похожи, но знаю, что вы говорите вздор, называя этот постоялый двор замком.

- Это замок, - сказал Дон Кихот,- и один из лучших во всей провинции, и в этом замке находятся люди, которые держали скипетр в руках и имели корону на голове.

- Лучше было бы наоборот, - сказал путешественник, - скипетром по голове и корона на руке {Он намекает на преступников, которым выжигали на руке клеймо в виде короны.}. Должно быть - если на то пошло дело, - здесь остановилась какая-нибудь труппа актеров, а у них часто бывают эти короны и скипетры, о которых вы говорите, потому что на таком маленьком постоялом дворе, где к тому же царит еще полная тишина, как здесь, я не поверю, чтобы останавливались люди, достойные короны и скипетра.

- Вы мало знаете свет, - возразил Дон Кихот, - так как вам ничего неизвестно о приключениях, обыкновенно случающихся со странствующими рыцарями.

Спутникам того, который задавал вопросы Дон Кихоту, прискучил их разговор; поэтому они снова стали стучать с величайшей яростью, так что все бывшие на постоялом дворе проснулись, а также и хозяин, который встал, чтобы пойти узнать, кто там стучит.

Между тем случилось, что одно из верховых животных, на которых приехали четверо стучавшихся в ворота, подошло обнюхать Росинанта, который с грустно-задумчивым видом и с опущенными ушами держал, не шелохнувшись, на своей спине вытянувшегося во весь рост господина своего. Но так как Росинант хотя и казался из дерева, а все же был из плоти и костей, у него не хватило сил оставаться непреклонным, и, в свою очередь, он стал обнюхивать того, кто подошел к нему с этой лаской. Но едва он лишь немного подвинулся, как обе крепко сжатые ноги Дон Кихота раздвинулись и соскользнули с седла, и он упал бы на землю, если б не повис на руке. А это причинило ему такую боль, что он подумал: или ему режут кисть, или же отрывают всю руку до плеча, потому что, хотя он и повис так близко от земли, что чуть ли не касался ее кончиками ног, но это обстоятельство служило лишь к ухудшению его положения, так как, чувствуя, как мало ему остается, чтобы встать всей ступней на землю, он напрягался и вытягивался изо всех сил, чтобы достать до земли, подобно тем, которые подвергаются пытке гарруча {Garrucha - одна из судебных пыток в Испании, состоявшая в том, что обвиняемый подвешивался на ремнях на одной руке, иногда на одной ноге, очень близко к земле и оставался в таком положении столько времени, сколько назначал суд, пока от него не добивались признания.}: поставленные так, будто касаются земли, они, не касаясь ее в действительности, сами увеличивают свои страдания, так как напрягают все силы вытянуться, обманутые льстящей им надеждой, что еще немного, - и они достанут до земли.