Часть вторая. Глава XX. в которой рассказывается о свадьбе Богатого Камачо и приключении с Бедным Басилио

Едва белая Аврора дала время сияющему Фебу осушить зноем жгучих лучей своих расплавленный жемчуг на золотых ее волосах, как Дон Кихот, стряхнув с себя лень, поднялся и позвал своего оруженосца Санчо, который все еще храпел. Увидав это, Дон Кихот, прежде чем разбудить его, сказал:

- О ты, счастливейший из всех живущих на земной поверхности, так как, не питая зависти и не возбуждая ее, ты спишь себе, спокойный духом; ни волшебники не преследуют тебя, ни волшебства тебя не пугают! Спи, говорю я снова и скажу еще сто раз: к беспрерывному бодрствованию тебя не вынуждает ревность к твоей даме, твоему сну не мешают заботы о неуплаченных долгах или мысль о том, что делать тебе, чтобы на следующий день прокормить себя самого и свою маленькую и нуждающуюся семью. Тебя не тревожит честолюбие, не томит суетная пышность мира, так как предел твоих желаний простирается не дальше заботы о твоем осле, потому что заботу о своей особе ты возложил на мои плечи, - противовес и бремя, возложенные природой и обычаями на господ. Спит слуга, а господин его бодрствует, думая о том, как пропитать его, улучшить его положение и оказать ему милости. Тревога при виде того, что небо становится словно медным, не орошая землю необходимой ей влагой, гнетет не слугу, а господина, который в засуху и голод должен поддержать того, кто ему служит во время плодородия и изобилия.

На все это Санчо ничего не ответил, потому что спал, и он не проснулся бы так скоро, если бы Дон Кихот не растормошил его острием своего копья. Наконец он проснулся, еще сонный и ленивый, и, поворачивая голову во все стороны, сказал:

- Из того зеленого свода несется, если не ошибаюсь, испарение и запах, скорее похожий на жареные ломти ветчины, чем на свежесрезанный тростник и тимьян. Свадьба, начинающаяся такими запахами, клянусь знамением креста, должна оказаться пышной и великолепной.

- Довольно, обжора, - сказал Дон Кихот - вставай и пойдем на эту свадьбу, чтобы посмотреть, что сделает отвергнутый Басилио.

- Пусть делает что хочет, - ответил Санчо, - не был бы он беден, то женился бы на Китерии. Не иметь за душой ни гроша и хотеть жениться выше облаков? По чести, сеньор, на мой взгляд, бедному следовало бы довольствоваться тем, что он может получить, и не искать сластей на дне моря. Я готов прозакладывать руку, что Камачо мог бы засыпать реалами Басилио, а если это так - как оно должно быть и есть, - очень глупа была бы Китериа, если бы отказалась от нарядов и драгоценностей, которые Камачо, должно быть, ей дал и может ей дать, чтобы всему этому предпочесть метание брусьями и фехтование Басилио. За лучшее метание брусьями и самый искусный удар шпагой не дадут и полкварты вина в таверне. Способности и таланты, которые нельзя обратить в деньги, пусть их берет граф Дирлос {Граф Dirlos был одним из героев романсов, - брат Дурандарте. Эти слова в устах Санчо доказывают только, как во времена Сервантеса крестьяне в Испании были хорошо знакомы с романсами и воспеваемыми в них героями.}; но когда такого рода таланты выпадают на долю того, у кого есть деньги, я бы пожелал себе жизнь, столь же хорошую, какими кажутся они. На хорошем фундаменте можно построить и хорошее здание, а самая лучшая основа и фундамент в мире - это деньги.

- Именем Бога прошу тебя, Санчо, - сказал тогда Дон Кихот, - прекрати свое многословие, так как, мне кажется, если бы тебе давали продолжать болтовню, которую ты на каждом шагу начинаешь, у тебя не оставалось бы времени ни поесть, ни поспать, потому что ты бы его все истратил на разговоры.

- Если бы у вашей милости была хорошая память, - возразил Санчо, - вы бы не забыли статей нашего уговора перед тем, как мы в последний раз выехали из дому; и одна из них была, что вы позволите мне говорить все, что я захочу, лишь бы только я не говорил ничего против ближнего или должного уважения к вашей милости; и до сих пор, мне кажется, я ничем не нарушил этой статьи.

- Я не помню, Санчо, - ответил Дон Кихот, - подобной статьи, но, допустив, что была такая, я желаю, чтобы ты замолчал и ехал со мной, потому что звуки инструментов, которые мы слышали вчера вечером, начинают снова оживлять долины и, без сомнения, брак состоится в утренней прохладе, а не в послеобеденной жаре.

Санчо сделал то, что ему приказал его господин, и, оседлав Росинанта и наладив вьючное седло на Серого, оба они сели верхом и шагом поехали по направлению к беседке из деревьев. Первое, что бросилось в глаза Санчо, был целый бык, насаженный на вертел из целого ствола вяза, а в огне, над которым его должны были жарить, пылала большая гора дров. Шесть глиняных горшков, стоявших кругом очага, не были вылиты из формы обыкновенных горшков, так как это было шесть средней величины винных кувшинов {Tinajas - глиняная посуда из Тобосо, кувшины шести или семи футов вышиной и столько же шириной; род больших мисок, в которых в Ламанче держали вино.}, и в каждом из них была бойня мяса. Они поглощали и вбирали в себя целых баранов, которые в них были едва заметны, как будто это были голуби. Зайцам с содранной с них шкурой и ощипанным курам, висевшим на деревьях и ждущих очереди быть похороненными в горшках, не было числа. Неимоверное количество птиц и дичи разных родов было развешено на деревьях, чтобы их охлаждал воздух. Санчо насчитал больше шестидесяти бурдюков с вином, в каждом из них заключалось больше семи галлонов, и все они, как потом оказалось, были наполнены дорогим вином. Здесь лежали груды самого лучшего белого хлеба, вроде того как обыкновенно лежат горы пшеницы на токах; сыры, сложенные в клетку, как кирпичи, составляли стену; а в двух котлах с оливковым маслом - больше тех, какие бывают в красильнях, - жарили пирожное, которое вынимали оттуда двумя громадными лопатами, когда оно было готово, и погружали его в другой котел, стоявший рядом, наполненный очищенным медом. Поваров и поварих было более пятидесяти: все чисто одетые, все деятельные и все довольные. В обширной утробе быка была зашита дюжина нежных молочных поросят, чтобы придать мясу хороший вкус и мягкость. Приправы всевозможных родов, по-видимому, были закуплены не фунтами, а арробами {Arrobas - мера испанского веса до 36 фунтов.}, и все были выставлены для осмотра в большом ящике. Словом, приготовления к свадьбе были на деревенский лад, но в таком изобилии, что их хватило бы для прокормления армии.

Все это Санчо Панса видел, все созерцал и ко всему чувствовал нежность. Первые пленили его и возбудили желание громадные горшки с мясом, из которых он с величайшей охотой отделил бы себе малую толику. Затем он увлекся бурдюками с вином и наконец "фруктами" сковород {Frutasdesartén - шуточное выражение для всякой испанской "fritura", т. е. оладий, молочных блинов и т. д.}, если можно назвать сковородами столь пузатые котлы. И, так как он не в состоянии был терпеть дольше и не имел возможности сделать что-либо другое, он подошел к одному из столь деятельных поваров и учтивыми словами, в которых слышался голод, попросил у него позволения обмакнуть ломоть хлеба в один из горшков-великанов.

- Брат, - ответил ему на это повар,- сегодняшний день не из тех, благодаря Богатому Камачо, над которыми имеет власть голод. Спешьтесь, посмотрите, нет ли поблизости где черпака, и снимите себе в виде пены одну или две куры, и да пойдут они вам на пользу.

- Не вижу ни одного черпака, - ответил Санчо.

- Подождите, - сказал повар,- грешник я, но какой же вы, должно быть, нерешительный и жеманный! - И, сказав это, повар схватил котелок, опустил его в один из глиняных горшков, вытащил оттуда трех кур и двух гусей и сказал, оборачиваясь к Санчо:

- Кушайте, друг, и разговейтесь этой пеной, пока не настанет час обеда.

- Не знаю, во что мне это положить, - заявил Санчо.

- Так берите себе котелок, и все,- ответил повар, - потому что богатства и радости Камачо хватит на это.

Пока Санчо был занят таким образом, Дон Кихот смотрел, как в ограду въезжали около двенадцати крестьян верхом на прекраснейших кобылах, покрытых богатыми и яркими попонами и со множеством бубенчиков на нагрудниках. Все эти всадники - нарядно и по-праздничному одетые - проехались по лугу стройной толпою с радостными кликами и возгласами:

- Да здравствуют Китериа и Камачо! Он столь же богатый, как она прекрасна, - а она прекраснее всех в мире!

Услыхав это, Дон Кихот подумал про себя: "Ясно, что люди эти не видели моей Дульсинеи Тобосской, потому что, если бы они ее видели, они были бы несколько осторожнее в похвалах этой своей Китерии".

Вскоре за тем с разных сторон свода из веток стали входить многочисленные и разнородные группы танцоров, в том числе и группа танцоров со шпагами, состоящая из двадцати четырех молодых парней, с виду статных и ловких, одетых в тонкое, ослепительной белизны полотно, с головами, повязанными шелковыми платками разных цветов. К их предводителю, проворному и живому юноше, обратился один из двенадцати верховых на кобылах, спрашивая, не ранен ли кто из танцоров?

- До сих пор никто, слава богу, не ранен, - ответил он, - и мы все невредимы. - И тотчас же он начал переплетаться с остальными товарищами, выделывая так много поворотов и с такой ловкостью, что хотя Дон Кихот часто видел подобного рода танцы, но никогда не казались они ему столь удачными, как теперь. Также понравилась рыцарю и другая, только что появившаяся группа танцующих, состоящая из очень красивых девушек, столь юных, что на вид ни одна не была моложе четырнадцати или старше восемнадцати лет, одетых все в платья из зеленой материи, с волосами или заплетенными в косы, или распущенными, но у всех такого ярко-золотистого цвета, что эти волосы могли бы соперничать с лучами солнца; на головах их были надеты венки из жасмина, роз, амаранта и жимолости. Девушками предводительствовал почтенный старец и древняя матрона, но более бодрые и быстрые, чем можно было ждать от их лет. Наигрывала девушкам заморская волынка, и они - со скромностью на лицах и в глазах и с ловкостью в ногах - выказали себя лучшими танцовщицами в мире. Затем появился составленный из восьми нимф фигурный танец, один из так называемых говорящих. Нимфы были разделены на два отряда: одним предводительствовал бог Купидон, а другим - Богатство. Первый был украшен крыльями, луком и колчаном со стрелами, второй одет в роскошные, ярких цветов ткани из золота и шелка. У нимф, следовавших за Амуром, имелся на плечах белый пергамент, на котором крупными буквами были написаны их имена. Первая нимфа титуловалась Поэзия, вторая - Ум, третья - Знатность рода, четвертая - Доблесть. Таким же образом были отмечены и те, которые сопутствовали Богатству. Надпись первой нимфы гласила: Щедрость, второй - Подарки, третьей - Сокровище, четвертой - Мирное Обладание. Впереди всех их подвигался деревянный замок, который везли четыре дикаря, одетые в плющ и пеньку, окрашенную в зеленый цвет, и до того похожие на настоящих дикарей, что Санчо чуть было не испугался, увидав их. На переднем фронтоне замка и на каждой из четырех его сторон было надписано: Замок стыдливости. Играли четыре искусных флейтиста и тамбуриста. Танец открыл Купидон; проделав две фигуры, он поднял глаза и, прицелившись из лука в девушку, появившуюся на зубчатой стене замка, обратился к ней со следующими словами:

Бог любви я всемогущий,

Всем известный, вездесущий;

В безднах, в воздухе живущий

На вершинах, в глубинах,

В облаках, в морских волнах.

Я вовеки непреложно

Всюду властвовал, где можно,

И преград нигде не знал:

Даже то, что невозможно,

Пожелав, я достигал.

Окончив этот куплет, Амур выпустил стрелу на верхушку замка и вернулся на свое место. Тотчас же выступило Богатство и тоже протанцевало две фигуры; тамбурины умолкли, и оно сказало:

Не любовь мной верховодит,

Хоть подчас и руководит.

Я сильней, знатнее я:

В изумление приводит

Родословная моя.

Я - Богатство; увлекаю

Стольких я и привлекаю

Как магнитом род людской.

Но отныне посвящаю

Весь свой пыл тебе одной.

Богатство удалилось, и тогда выступила Поэзия, которая, протанцевав свои фигуры, как и предшествующие двое, подняла глаза на девушку в замке, говоря:

Душу в сладостных сонетах,

Чувством истинным согретых,

Шлет поэзия, любя,

Ласку шлет тебе в приветах,

Нежных, радостных, дитя!

Если ты мое служенье

Не отвергнешь, - вдохновенье

Я тебе свое несу

И тебя я в песнопенье

Выше звезд превознесу!

Поэзия отошла, а со стороны Богатства выступила Щедрость и, протанцевав свои фигуры, сказала:

Щедрость я. Не признавая

Мотовства, совсем не зная

Низкой скупости, всегда

Я, дары свои давая,

Им была совсем чужда;

Но тебе на прославленье

Я желаю прегрешенье

Мотовства познать;

Полюбив, не преступленье:

Что имеешь - все отдать!

Таким образом появлялись и удалялись все действующие лица обоих отрядов, и каждое из них танцевало, что ему следовало, и говорило свои стихи, некоторые изящные, другие смешные; но у Дон Кихота в памяти (которая у него была очень хороша) сохранились только вышеприведенные куплеты. После того нимфы обеих групп смешались все друг с другом, то сплетаясь в хороводы, то опять расходясь и проделывая это с непринужденной грацией и изяществом; и всякий раз, как проходил Амур перед замком, он пускал туда, на вышку, стрелу, а Богатство бросало золоченые шары {Alcancias - арабское слово и арабская игра, заимствованная испанцами; это и глиняные шары, которыми иногда перекидывались всадники в конных играх.}. Наконец, после того как они достаточно долго танцевали, Богатство вынуло сделанный из шкуры большой пестрой кошки громадный кошель, который, казалось, был набит деньгами, и бросило его с размаха в замок. От этого удара повалились и рассыпались стены замка, и молодая девушка, бывшая в нем, стояла теперь без прикрытия и защиты. Богатство с своей свитой приблизилось и, накинув ей на шею тяжелую золотую цепь, делало вид, что берет ее, покоряет и ведет в плен. Когда Амур и его приверженцы это увидели, они сделали попытку освободить молодую девушку, и все это происходило под звуки тамбуринов и танцы в такт музыке. Враждующих примирили дикари, которые необычайно быстро и ловко подняли и сложили стенки замка, опять заперли туда молодую девушку, и таким образом окончился танец, к великому удовольствию зрителей. Дон Кихот спросил одну из нимф, кто сочинил танец и научил их ему. Она ответила, что сочинил его их деревенский приходский священник, у которого большие способности для подобных выдумок.

- Готов биться о заклад, - сказал Дон Кихот, - что этот бакалавр или приходский священник больше друг Камачо, чем Басилио и что он более склонен писать сатиры, чем служить вечерню. Очень искусно включил он в танцы таланты Басилио и богатство Камачо.

Санчо Панса, который все это слушал, заявил:

- Король мой - петух; я держусь Камачо.

- Словом, - сказал Дон Кихот,- сейчас видно, Санчо, что ты грубый человек, - один из тех, которые кричат: "Да здравствует победивший!"

- Не знаю из каких я, - ответил Санчо, - но хорошо знаю, что с горшков Басилио я никогда не сниму такой пены, какую я снял с горшков Камачо. - И показав ему котелок, наполненный гусями и курами, он вытащил оттуда одну из них и принялся есть с большим рвением и аппетитом, говоря: - Бог с ними, с этими талантами Басилио! Ты стоишь столько, сколько имеешь, и сколько ты имеешь, столько ты стоишь. На свете всего лишь два происхождения и рода, как говорила одна моя бабушка: имущие и неимущие, а она сама всегда держалась имущих. По теперешним временам, мой сеньор Дон Кихот, щупают пульс скорее тому, кто что имеет, чем кто что знает: осел, покрытый золотом, выглядит лучше коня, на котором вьючное седло. Так что повторяю опять: я держу сторону Камачо, с горшков которого можно снять обильную пену гусей, кур, зайцев и кроликов, а с горшков Басилио, если б что и попалось под руку или ногу, - разве только лишь выжимки из виноградных отбросов.

- Кончил ты свое разглагольствование, Санчо? - спросил Дон Кихот.

- Придется его кончить, - ответил Санчо, - так как я вижу, что оно надоело вашей милости, а если бы не это, у меня накроено материала хоть на три дня.

- Дай-то бог, Санчо, - сказал Дон Кихот, - чтоб я увидел тебя немым, прежде чем я умру.

- Тем шагом, каким мы идем, - ответил Санчо, - прежде чем ваша милость умрет, я уже буду жевать землю, и тогда, быть может, я и буду таким немым, что не скажу ни слова до конца мира или по крайней мере до дня Страшного суда.

- Если б оно так и случилось, о, Санчо, - сказал Дон Кихот, - никогда твое молчание не перевесит того, что ты говорил, говоришь и будешь говорить в течение своей жизни; тем более что в порядке вещей и вероятнее всего день моей смерти настанет раньше твоей смерти. Итак, я никогда не надеюсь увидеть тебя немым, ни даже когда ты пьешь или спишь, а больше этого ничего не могу сказать.

- По чести, сеньор, - ответил Санчо, - нельзя доверять костлявой - я хочу сказать, смерти, - которая так же охотно пожирает ягненка, как и барана, а от нашего священника я слышал, что она одинаково попирает ногой как высокие башни королей, так и низкие хижины бедняков. У этой сеньоры более могущества, чем жеманства, она нимало не брезглива, ест все, берет все и наполняет свои сумки людьми всякого рода, возраста и сословия. Это не жница, которая держит сиесту, потому что она во все часы и жнет и режет как сухую, так и зеленую траву и, по-видимому, не жует, а проглатывает и поглощает все, что бы ни находилось перед нею, так как у нее собачий голод, который ничем не насытишь; и хотя у нее нет живота, а кажется, будто у нее водянка и она жаждет выпить жизнь всех, кто живет, как выпивают кружку холодной воды.

- Довольно, Санчо, - сказал тогда Дон Кихот, - держись хорошенько и не споткнись, так как, по правде, то, что ты сказал о смерти на свой деревенский лад, все это мог бы сказать и хороший проповедник. Говорю тебе, Санчо, если б ты имел столько же знания, сколько у тебя природных данных, ты мог бы подняться до кафедры и по всему миру идти говорить хорошие проповеди.

- Хорошо проповедует тот, кто хорошо живет, - ответил Санчо, - и я не знаю других богословий {Санчо говорит "tologias" вместо "teologias".}.

- И ты не нуждаешься в них, - ответил Дон Кихот, - но я не могу ни понять, ни постичь, каким образом, раз начало премудрости - страх Божий, ты, который боишься больше ящерицы, чем Его, знаешь столько.

- Заботьтесь, милость ваша, о своих рыцарствах, - ответил Санчо, - и не беритесь судить о страхах или доблестях других людей, так как и у меня такой же надлежащий страх Божий, как и у всякого другого соседского сына, и дайте мне, милость ваша, справиться с этой вот пеной, потому что все остальное - праздные слова, в которых с нас спросят отчет в будущей жизни.

И, говоря это, он сделал новое нападение на свой котелок, и с такой рьяностью, что разбудил ее и в Дон Кихоте, который, без сомнения, помог бы ему, если бы не помешало то, о чем необходимо рассказать дальше.