Часть вторая. Глава IV. в которой Санчо Панса дает объяснение на все вопросы и сомнения бакалавра Сансона Карраско и где сообщается и о других происшествиях, заслуживающих того, чтобы их рассказать и послушать

Санчо Панса вернулся в дом к Дон Кихоту и, возвращаясь к прежнему разговору сказал:

- Насчет того, что сеньор Сансон говорил, будто есть желающие знать, как, когда и кто украл моего осла, я отвечу, что в ту самую ночь, когда мы, спасаясь от Святой эрмандады, отправились в горы Сьерра-Морена после столь несчастного приключения с галерными невольниками и приключения с трупом, который везли в Сеговию, мой сеньор и я, мы укрылись в чаще, где сеньор мой, опираясь на копье, а я, сидя на своем Сером, - оба изнуренные и оба избитые в недавней драке, - мы так заснули, словно лежали на четырех пуховиках. В особенности я спал таким тяжелым сном, что некто - кто бы он ни был - имел возможность подойти ко мне, подставить под меня четыре подпорки, укрепив их к четырем углам вьючного седла, на котором я и остался лежать, а он увел из-под меня Серого так, что я не почувствовал этого.

- Вещь эта нетрудная и выдумка неновая, потому что то же самое случилось и с Сакрипанте, когда во время осады при Альбраке знаменитый вор по имени Брунело, прибегнув к той же уловке, увел у него из-под ног его коня.

- Наступило утро, - продолжал Санчо, - и не успел я, просыпаясь, потянутся, как подпорки подо мной раздвинулись, и я с грохотом упал на землю. Я посмотрел, где мой осел, - но его не оказалось. Слезы выступили на глазах у меня, и я разразился такими жалобами, что, если автор нашей истории не поместил их в своей книге, он может быть уверен, что не поместил хорошую вещь. Спустя не знаю сколько дней, когда мы ехали с сеньорой принцессой Микомиконой, я узнал моего осла, а на нем верхом в цыганской одежде ехал Хинес де Пасамонте, этот обманщик и величайший мошенник, которого мы - мой господин и я - освободили от оков.

- Не в этом ошибка, - возразил Сансон, - а в том, что, прежде чем осел нашелся, автор говорит, что Санчо ехал на Сером.

- На это, - сказал Санчо, - не знаю, что ответить, разве только что написавший историю ошибся или же это недосмотр наборщика.

- Так оно, верно, и есть, - согласился Сансон, - но что же сталось с теми ста червонцами?

- Они израсходованы, - ответил Санчо. - Я истратил их на пользу собственной моей особы и на пользу моей жены и моих детей, и только благодаря этим деньгам жена моя отнеслась спокойно к скитаньям и разъездам моим на службе у сеньора Дон Кихота; так как, если бы после столь долгого отсутствия я вернулся бы домой без гроша и без осла, жестокая буря ждала бы меня здесь. И, если еще что-нибудь хотят узнать от меня, я налицо и готов держать ответ перед самим королем, хотя никому нет дела вмешиваться в то, брал ли я что или не брал, тратил ли или не тратил; так как, если бы за удары, полученные мною во время этих скитаний, заплатили бы деньгами, хотя бы и оценили каждый удар не более чем в четыре мараведиса, - новых ста червонцев было бы мало, чтобы уплатить мне только за половину. Пусть каждый засунет себе руку за пазуху и не называет черное белым, а белое - черным, потому что всякий таков, каким его создал Бог, а часто даже и хуже того.

- Я позабочусь, - заявил Карраско, - предупредить автора истории, если он ее снова напечатает, не забыть того, что добрый Санчо сказал, так как значение книги вырастет от этого на добрую пядь.

- Нет ли еще чего-нибудь, что нужно было бы исправить в книге, сеньор бакалавр? - спросил Дон Кихот.

- Должно быть, есть, - ответил он,- но ничего, по-видимому, нет столь важного, как уже указанное.

- И, быть может, автор обещает и вторую часть? - спросил Дон Кихот.

- Да, обещает, - ответил Сансон,- но говорит, что он еще не нашел ее и не знает, у кого она, так что мы в сомнении, выйдет ли она или нет. И как вследствие этого, так и потому, что некоторые говорят, будто вторые части никогда не бывают хороши, а другие - что уже довольно писали о Дон Кихоте, и сомневаются, выйдет ли вторая часть; хотя иные, со скорее веселыми, чем мрачными наклонностями, говорят: давайте нам побольше донкихотства, пусть Дон Кихот сражается и Санчо Панса рассуждает, и, что бы там ни было, мы удовлетворимся этим.

- А что решил делать автор?

- Что? - переспросил Сансон. - Лишь только он найдет вторую часть истории, которую он с величайшим рвением разыскивает, тотчас же он отдаст ее в печать, к чему его побуждает скорее ожидаемая им выгода, чем желание каких бы то ни было похвал.

На это Санчо сказал:

- Итак, автор рассчитывает на деньги и выгоду? Было бы чудо, если бы он достиг этого, так как у него на уме одно: спешить, спешить, подобно портному накануне Пасхи, а работа наспех никогда не может дойти до совершенства, которое требуется. Пусть этот сеньор мавр, или кто он там ни на есть, позаботится о том, что он делает, так как я и мой сеньор, мы дадим ему столько материала {Ripio - букв. "щебень", или маленькие камушки и известка, употребляемые каменщиками для наполнения щелей и скважин между камнями в постройке.} в руки в деле приключений и разных происшествий, что он может сочинить не только вторую часть, а сто частей. Должно быть, этот добрый человек думает, что мы здесь заснули на соломе, но пусть нам поднимут ногу, чтоб подкопать ее, и тогда увидят, на какую мы хромаем. Я могу сказать лишь одно: что, если б мой господин послушался моего совета, мы уже были бы с ним в открытом поле, искореняя зло и исправляя обиды, как это в обычае и в нравах у добрых странствующих рыцарей.

Едва Санчо успел произнести эти слова, как до слуха их донеслось ржание Росинанта, показавшееся Дон Кихоту счастливым предзнаменованием, так что он решил предпринять новый выезд дня через три или четыре. Сообщив о своем намерении бакалавру, он просил у него совета, в какую сторону ему ехать на этот раз. Тот ответил, что, по его мнению, следовало бы ехать в Арагонское королевство, в город Сарагосу, где через некоторое время, в Праздник святого Георгия, должны произойти торжественные турниры, в которых он может покрыть себя славой, превзойдя всех арагонских рыцарей, что значило бы превзойти рыцарей всего света. Бакалавр хвалил Дон Кихота за в высшей степени почтенное

и доблестное его решение, предупреждая его быть осторожнее при встрече с опасностью, так как его жизнь принадлежит не ему, а всем тем, которые нуждаются в его защите и поддержке в своих несчастиях.

- Это-то и есть, о чем я всегда прошу его, сеньор Сансон, - сказал тут Санчо, - потому что мой господин кидается на сотню вооруженных людей, как жадный мальчик на полдюжину арбузов. Клянусь всем светом, сеньор бакалавр, есть время, когда следует нападать, и время, когда надо отступить, и не все же кричать без перерыва: "Вперед, Сантьяго и Испания!" {Santiago у cierra Espana - старинный боевой клич испанцев.} Тем более что я слышал и, кажется, если не ошибаюсь, от самого господина моего, что посредине, между двумя крайностями, - трусостью и безрассудной отвагой, - истинное мужество; и если это так, я не желаю, чтобы он бежал, не зная почему, но чтобы он и не нападал, когда перевес силы требует иного. И прежде всего предупреждаю моего господина: если он возьмет меня с собой, то лишь на условии, что все, что касается сражения, он берет на себя одного, а я ничего другого не обязан делать, как только присматривать за его особой в том, что касается чистоты и снабжения его едой, потому что тут буду служить ему весело {Bailaré el aqua delante - букв. "Я заставлю плясать воду перед ним"; общепринятое выражение, которое будто бы произошло из обыкновения прислуги летом обрызгивать мостовую водой, чтобы доставить удовольствие господам своим.}, но думать, что я возьмусь за меч, хотя бы против грубых негодяев с бердышами и каской, - это значило бы думать несбыточное. Я, сеньор Сансон, не стремлюсь приобрести славу храбреца, а только лучшего и наиболее преданного из оруженосцев, когда-либо служивших странствующему рыцарю. Если господин мой Дон Кихот взамен многих и добрых моих услуг пожелал бы дать мне какой-нибудь остров из тех многочисленных островов, на которые, как говорит его милость, он должен где-то там натолкнуться, буду ему очень благодарен за его великую милость. Если же он не даст мне острова, я останусь тем же, чем родился, и человеку не следует возлагать упование на других людей, а только на Бога, тем более что хлеб мой покажется мне таким же вкусным, и даже, быть может, еще вкуснее, без губернаторства, чем будучи губернатором. И как могу я знать, не подставит ли мне в этих губернаторствах дьявол ножку так, чтобы я споткнулся, упал и сломал бы себе зубы? Санчо я родился, и Санчо думаю я умереть. Но со всем тем если тихо да мирно, без больших забот и опасностей небо наделит меня каким-нибудь островом или чем другим в том же роде, не так я глуп, чтоб отказаться от него, потому что говорится также: "Когда дают тебе телку, беги к ней с веревкой" и "Если пришло счастье, - возьми его к себе в дом".

- Ты, брат Санчо, - сказал Карраско, - говорил, как профессор, но со всем тем уповай на Бога и на вашего сеньора Дон Кихота, который вам даст не только остров, но и целое королевство.

- Больше ли, меньше ли, - это все одно и то же, - ответил Санчо, - хотя я могу сказать сеньору Карраско, что королевство, которое мой сеньор мне бы дал, не было бы брошено в рваный мешок, потому что я щупал себе пульс и вижу: я достаточно здоров, чтобы управлять королевствами и быть губернатором острова. Это я не раз и прежде говорил моему господину.

- Смотри, Санчо, - сказал Сансон, - должности меняют нрав, и, быть может, видя себя губернатором, ты не захочешь узнать мать, которая тебя родила.

- Это могло бы случиться, - ответил Санчо, - с теми, которые родились среди мальв {En las malvas - под этим подразумевается "среди сорной травы", "в канаве".}, но не с теми, у которых на душе, как у меня, наросло четыре пальца жира старых христиан. Нет, присмотритесь лучше к моему характеру, и вы увидите, могу ли я оказаться неблагодарным к кому бы то ни было.

- Дай-то бог! - сказал Дон Кихот. - Это видно будет, когда явится губернаторство; а мне кажется, что оно стоит у меня перед глазами.

Сказав это, Дон Кихот попросил бакалавра, если он поэт, сделать ему милость и сочинить какие-нибудь стихи на предполагаемую им разлуку с его сеньорой, Дульсинеей Тобосской, и обратить внимание, чтобы в начале каждой строчки стояла буква ее имени, так чтобы, когда стихи будут окончены, соединив все начальные буквы, вышло бы: Дульсинея Тобосская {Акростих был поэтической выдумкой еще IX в.}.

Бакалавр ответил, что, хотя он и не принадлежит к числу знаменитых испанских поэтов, которых, как говорят, не более трех с половиной, он не преминет написать просимые стихи, хотя при сочинении их встречается одно большое затруднение: дело в том, что букв. заключающихся в указанном имени, семнадцать, и, если он напишет четыре строфы по четыре строчки в каждой, одна буква окажется лишней; если же их написать по пяти строк - которые называют décimas, или redondillas, - то недостанет трех букв. Тем не менее он постарается, как сумеет, проглотить одну букву так, чтобы в четырех строфах заключалось тля Дульсинея Тобосская.

- Во всяком случае, это должно быть так, - сказал Дон Кихот, - потому что, если имя не будет проставлено ясно и точно, никакая женщина не поверит, что стихи написаны для нее.

Это дело так и порешили и вместе с тем и то, что отъезд рыцаря состоится через восемь дней. Дон Кихот просил бакалавра сохранить это в тайне, в особенности от священника, маэсе Николаса и его племянницы и ключницы, чтобы они не помешали осуществлению благородного и доблестного его решения.

Все это Карраско обещал, и затем простился, поручив Дон Кихоту сообщать ему при удобном случае обо всех своих удачах и неудачах. Таким образом они расстались, и Санчо ушел подготовлять все нужное для их путешествия.