Часть первая. Глава II. в которой речь о первом выезде изобретательного Дон Кихота из родного местечка

Окончив эти приготовления, наш идальго решил тотчас же привести в исполнение задуманное им, так как его угнетала мысль, что промедление даст себя чувствовать миру, приняв в расчет все те обиды, которые он думал уничтожить, несправедливости - исправить, злоупотребления - искоренить, ошибки - загладить и долги - уплатить. Не сообщив никому о своем намерении и так, чтобы никто его не видел, однажды утром, еще до рассвета (так как это был один из самых жарких июльских дней), он надел все свои доспехи, сел верхом на Росинанта, опустил плохо прилаженное забрало, продел на руку щит, взял свое копье и выехал из задней калитки двора в поле, донельзя довольный и обрадованный тем, что ему так легко удалось положить начало доброму своему желанию. Но едва он очутился в поле, как у него мелькнула страшная мысль, и такая страшная, что она чуть было не заставила его отказаться от начатого дела, именно он вспомнил, что еще не был посвящен в рыцари и что по рыцарским законам он не может и не должен сражаться ни с кем из рыцарей. Допустив же, что он был бы посвящен в рыцари, ему, как новичку, следовало бы иметь лишь "белое" оружие, без девиза на щите, пока он не заслужит его собственными подвигами. Эти мысли заставили его поколебаться в своем намерении, но так как его безумие было сильнее всяких других доводов, он решил просить первого, кто встретится ему, посвятить его в рыцари, в подражание многим другим, которые поступили таким же образом, как он это прочел в книгах, столь сильно завладевших им. Что же касается "белого" оружия, он решил, когда окажется время, так основательно вычистить свои доспехи, чтобы они стали белее горностая. Все это успокоило его, и он поехал дальше, предоставив лошади своей идти, куда она пожелает, думая, что в этом и состоит вся тайна приключений.

Продолжая путь свой, наш свежеиспеченный искатель приключений стал рассуждать сам с собою, говоря: "Нет сомнения, что в будущие века, когда правдивая история славных моих подвигов явится в свет, мудрец, который ее напишет, повествуя о первом моем выезде на рассвете дня начнет свое описание следующими словами: "Едва румяный Аполлон разбросал по лицу великой и обширной земли золотые нити прекрасных своих волос, едва маленькие пестрые птички с зубчатыми язычками приветствовали сладкой и нежной мелодией появление розовой Авроры, которая, покинув мягкое ложе ревнивого супруга, выглянула из всех дверей и балконов ламанчского горизонта и появилась перед очами смертных, - знаменитый рыцарь Дон Кихот Ламанчский, оставив праздные свои пуховики, сел верхом на славного коня Росинанта и поехал по старинной, всем хорошо известной Монтиельской долине"" (и в самом деле он ехал по этой долине). И он продолжал, говоря: "Счастливое время и счастливый тот век, когда появятся в свет славные подвиги мои, заслуживающие, чтобы их, на память потомству, увековечили в бронзе, в мраморе и в живописи! О ты, мудрый чародей, кто бы ты ни был, которому суждено будет стать летописцем необычайной этой истории, прошу тебя, не забудь моего доброго Росинанта, вечного моего товарища во всех моих дорогах и путях". Тотчас за тем он добавил, как будто он в самом деле был влюблен: "О принцесса Дульсинея, владычица этого плененного вами сердца! Как сильно вы меня обидели, отослав со строгим приказанием не являться перед вашими светлыми очами. Сеньора, удостойте вспомнить о беззаветно преданном вам сердце, которое из любви к вам терпит столько мук".

Сказав это, он стал нанизывать еще другие нелепости наподобие тех, которым он научился в своих книгах, стараясь, насколько мог, подражать их слогу. При этом он ехал так медленно, а солнце поднялось так высоко и жгло так сильно, что этого одного было бы достаточно, чтобы растопить все его мозги, если б они еще были у него. Почти весь тот день он пространствовал, но с ним не случилось ничего, о чем бы стоило рассказать. Это привело его в отчаяние, так как он желал тотчас же встретиться с кем-нибудь, чтобы испытать над ним доблесть своей сильной руки. Некоторые авторы говорят, будто первое случившееся с ним приключение было приключение в ущелье Лаписе, другие, что первым его приключением было сражение с ветряными мельницами. Но в чем я мог удостовериться относительно этого вопроса и что нашел занесенным в летописи Ламанчи, это то, что он весь день пространствовал и, когда стало смеркаться, его лошадь и он сильно утомились и умирали с голоду. Оглядываясь во все стороны, нет ли где замка или пастушьей хижины, где бы он мог переночевать и удовлетворить великую свою нужду в отдыхе и еде, он увидел недалеко от дороги, по которой ехал, постоялый двор, а ему показалось, будто он видит звезду, которая ведет его не только в преддверие, но и в самый чертог спасения. Он пришпорил лошадь и в то время, когда спускалась ночь, добрался до постоялого двора.

У дверей стояли случайно две молодые женщины из тех, которых принято называть "уличными". Они ехали в Севилью с погонщиками мулов и остановились на ночь с ними на этом постоялом дворе. А так как нашему искателю приключений все, что он думал, видел или воображал, представлялось подобным тому, что совершалось и происходило в прочитанных им книгах, то лишь только он увидел постоялый двор, ему представилось, что это замок с четырьмя башнями со шпилями из блестящего серебра, с подъемным мостом и глубокими рвами, - словом, со всеми принадлежностями, как их обыкновенно описывают в подобного рода замках. Он подъехал ближе к постоялому двору (который ему казался замком) и в недалеком расстоянии от него придержал за поводья Росинанта, ожидая, что на зубчатых стенах замка появится какой-нибудь карлик и трубным звуком возвестит о прибытии рыцаря. Но так как он увидел, что очень медлят и что Росинант спешит скорее попасть в конюшню, он подъехал ближе к дверям постоялого двора и заметил стоявших здесь двух женщин "легкого поведения", которых он принял за двух знатных барышень или же за двух изящных дам, прогуливающихся перед воротами своего замка. Случайно в это время свинопас, гнавший с пастбища стадо свиней (а их, не извиняясь, так и называют), затрубил в рог, при звуках которого они собираются. Тотчас же Дон Кихот вообразил, что исполнилось его желание, а именно что карлик дает знать о его приезде. Итак, донельзя довольный, он подъехал к постоялому двору и к дамам; а они, увидав человека, вооруженного таким образом - со щитом и с копьем, - исполненные страха, бросились к дверям. Но Дон Кихот, по бегству их догадавшийся об их испуге, приподняв картонное свое забрало и открыв сухощавое, запыленное лицо, изящно приосанился и спокойным голосом обратился к ним, говоря:

- Не бегите, милости ваши, и не опасайтесь никаких неприятностей, так как не в правилах и не в обычаях рыцарского ордена, к которому я принадлежу, обижать кого бы то ни было, а тем более таких знатных девушек, как это явствует из вашей наружности.

Женщины всматривались в рыцаря, стараясь разглядеть его лицо, скрытое плохо поднятым забралом. Но когда они услышали, что их называют девушками, что так противоречило их профессии, они не могли удержаться от громкого взрыва смеха. Это рассердило Дон Кихота, и он сказал:

- Осмотрительность очень идет к красоте, и к тому же весьма глупо смеяться, когда повод вздорный. Но я говорю вам это не с целью вас обидеть или же вызвать ваше неудовольствие, так как единственное мое желание - служить вам.

Этот язык, непонятный тем сеньорам, и странный вид нашего рыцаря только еще более усилили их смех, а в нем усилили досаду, и, может быть, дело кончилось бы плохо, если б как раз в это время не появился хозяин постоялого двора, человек очень миролюбивый, так как он был очень толстый.

Увидав безобразную фигуру рыцаря, вооруженного такими сборными доспехами, какими были поводья, щит, копье и латы, он чуть было не присоединился к двум девицам в изъявлении своего веселья. Но действительно устрашенный этой массой военных снарядов, он решил говорить с ним вежливо и потому сказал:

- Сеньор кабальеро, если ваша милость ищет ночлега, то, за исключением постели (так как на этом постоялом дворе нет постели), всем остальным могу служить вам в большом изобилии.

Увидав покорность начальника крепости (таковым Дон Кихот счел хозяина постоялого двора), рыцарь ответил:

- Сеньор кастелян, я удовлетворюсь самым малым, так как мое оружие - мне украшенье, а битва - отдых мой {Отрывок из старинного испанского романса.}.

Хозяин двора подумал, что рыцарь назвал его кастеляном, потому что принял за продувного кастильца {Кастелян (castellan) означает по-испански одновременно и "кастелян" и "кастилец", а sano de Castilla, на воровском испанском диалекте означает "скрытый вор".}, хотя он был родом андалузец с побережья Сан-Лукара {Любимый притон бродяг и мошенников в те времена.}, не менее вор, чем Како, не менее шутник, чем студент или паж. Итак, он ответил ему:

- Судя по этому, ложем вашей милости должны быть твердые скалы, а сном - постоянное бодрствование {Следующие строки куплета, цитируемого Дон Кихотом.}, и, если это так, вы можете сойти с коня в полной уверенности найти в этой хижине случай и случаи бодрствовать целый год, а тем более одну ночь.

Сказав это, он стал держать стремя Дон Кихоту, который слез с лошади с большим трудом и усилием, как человек, целый день не имевший ни куска во рту.

Тотчас же он попросил хозяина хорошенько позаботиться о его коне, потому что это лучшее существо, евшее хлеб на земле. Хозяин взглянул на лошадь, но она ему показалась не так хороша, как говорил Дон Кихот, и даже вполовину не так хороша. Устроив ее в конюшне, он вернулся узнать, что ему прикажет его гость, которого молодые женщины (уже помирившиеся с ним) освобождали от его доспехов. Они сняли с него латы, нагрудник и наплечники, но никак не могли освободить ему горло от нашейника, ни снять уродливое забрало, которое было привязано зелеными шнурками. Приходилось разрезать их, так как нельзя было развязать узлы, но Дон Кихот никоим образом не соглашался на это и оставался всю ночь с шлемом на голове; это была самая смешная и странная фигура, какую только можно представить себе. Когда с него снимали доспехи, он, вообразив, что делавшие это две уличные женщины - знатные сеньоры и владелицы замка, сказал им с большой любезностью:

Никогда так не служили

Дамы рыцарям отменно,

Как служили Дон Кихоту,

Когда выехал впервые

Из деревни он: за ним

Девы знатные ходили,

За конем его - принцессы *,

* Дон Кихот применяет здесь к себе старинный испанский романс Лансарота.

или за Росинантом, так как это, сеньоры мои, имя моего коня, а мое имя - Дон Кихот Ламанчский; но хотя я и не желал открыться вам раньше, чем это сделали бы подвиги, совершенные мною вам на пользу, и, служа вам, необходимость приметить к данному случаю старый романс Лансарота была причиной того, что вы раньше времени узнали мое имя. Однако настанет пора, когда вы, сеньоры, будете повелевать, а я исполню ваши повеления, и сила руки моей докажет мое желание служить вам.

Молодые женщины, не привыкшие к таким витиеватым речам, не ответили ни слова и только спросили его, не желает ли он поесть.

- Я бы поел чего угодно, - ответил Дон Кихот, - потому что, как мне кажется, я очень в этом нуждаюсь.

Случилось, что в тот день была пятница, и на всем постоялом дворе не оказалось ничего, кроме порции рыбы, которую в Кастилии называют "аббатиком" {В Испании все это местные шуточные названия для соленой трески.}, в Андалузии "баккалавриком", в некоторых местностях "потоками", а в других "форельчиками". Дон Кихота спросили, не желает ли его милость отведать "форельчиков", а другой рыбы, которую можно было бы подать ему есть, нет.

- Так как форельчиков много, - сказал Дон Кихот, - они могут сойти за форель, потому что не все ли равно, дадут ли мне восемь реалов мелкой монетой или же одну крупную монету в восемь реалов? Тем более что, может быть, и форельчики нечто вроде телятины, которая вкуснее говядины, или же вроде мяса молодого козленка, которое вкуснее мяса старого козла. Но будь что будет, лишь бы мне давали поскорей, так как бремя и тяжесть оружия нелегко выносить, не удовлетворив требований желудка.

Для прохлады накрыли на стол у дверей постоялого двора, и хозяин принес порцию плохо вымоченной и еще хуже сваренной рыбы из рода трески и такого же черного и заплесневелого хлеба, как и доспехи Дон Кихота. Удивительно смешно было видеть, как он ел, потому что с надетым шлемом и приподнятым забралом ему неудобно было что-либо класть себе в рот своими руками, если кто другой не подавал ему, и одна из девиц оказывала ему эту услугу. А напоить его и было, и осталось бы невозможным, если б хозяин двора не просверлил тростник, один конец которого он сунул в рот Дон Кихота, а через другой вливал вино. Рыцарь все это сносил терпеливо, чтобы только избежать необходимости разрезать шнурки у шлема. Как раз в это время к постоялому двору случайно подходил холостильщик свиней и, приблизившись, сыграл четыре или пять раз на своей камышовой свирели. Это окончательно убедило Дон Кихота, что он находится в рыцарском замке, что за его обедом играет музыка, что поданная ему треска - форель, а лежащий перед ним черный хлеб - булка из лучшей пшеничной муки, что две уличные женщины - знатные дамы и что хозяин постоялого двора - кастелян замка, и поэтому он считал и свое решение, и свой выезд вполне удачными. Но больше всего тревожила его мысль, что он еще не посвящен в рыцари, так как ему казалось, что ему нельзя на законном основании пуститься в какое бы то ни было приключение, прежде чем он не вступит в рыцарский орден.