VIII

Иногда мне казалось, что Волк Ларсен сумасшедший или, по крайней мере, полу-сумасшедший: так странны и капризны были его настроения. А по временам я думал, что он великий человек, гений, какого еще не было. И, в конце-концов, я пришел к ваключению, что он гневе, когда в нем взбудоражились бы все его силы.

Что же касается его капризов, то я сейчас разскажу, что случилось с Томасом Могриджем в каюте Ларсена, и в то же время покончу с инцидентом, о котором я уже упоминал несколько раз. Однажды после обеда, когда я только что убрал кают-кампанию, в нее вошли Волк Ларсен и Томас Могридж. Хотя у кока было помещение, открывавшееся в кают-кампанию, он никогда еще не осмеливался останавливаться, проходя к себе, и только один или два раза в день робкою тенью быстро мелькал мимо.

— Так что вы, значит, умеете играть в «нап»? — весело спросил Волк Ларсен. — Я так и думал, что англичанин должен это знать. Я сам научился этому на английских кораблях.

Томас Могридж был вне себя от восторга и радости по поводу того, что с ним дружит сам капитан.

Легкий тон, который он старался принять, и мучительныя усилия вести себя непринужденно, как подобает человеку, который достоин и не такого положения в жизни, производили бы тяжелое впечатление, если бы они не были так смешны. Он совершенно игнорировал мое присутствие, хотя я думаю, что он от возбуждения просто не в состоянии был меня заметить. Его безцветные, угодливые глаза блестели как ленивое летнее море, хотя какия блаженныя видения могли витать перед их умственным взором, я даже не мог вообразить.

— Достаньте карты, Гемп, — приказал Волк Ларсен, когда они сели за стол.

— И принесите сигары и виски; то и другое вы найдете около моей кровати.

Я пошел исполнять приказание и когда вернулся в каюту, то кок делал намеки о какой-то тайне, окружавшей его происхождение, о том, что он был сбившимся с пути сыном джентльмэна, и что ему заплатили большую сумму, чтобы он тольно уехал из Англии.

Я принес обыкновенныя ликерныя рюмки, но Волк Ларсен нахмурился, отрицательно покачал головой и сделал мне знак руной, чтобы я принес большие стаканы. Он ихь на три четверти наполнил крепким виски — «напитком джентльмэнов», как говорил Томас Могридж; они чокнулись, закурили сигары и начали тасовать и сдавать карты.

Они играли на деньги и все время увеличивали ставки. Пили виски и выпили все, что я принес, так что пришлось принести еще. Я не знаю, плутовал ли Волк Ларсен, или нет — я считал его способным и на это — но он постоянно выигрывал.

Кок безпрестанно отправлялся к своей койке и каждый раз с большим нахальством и чванливостыо, но не приносил больше нескольких долларов за раз. Он все больше пьянел, становился фамильярным и с трудом мог различать карты и держаться прямо. В виде предисловия к следующему путешествию в свою каюту, он зацепил своим грязным пальцем за петличку куртки Ларсена и болтливо повторял несколько раз: — У меня есть деньги. Я раздобыл деньги, говорю вам… и я сын джентльмэна…

На Волка Ларсена виски совершенно не действовал, хотя он пил столько же, сколько кок, только его стаканы были полнее. Он как будто даже не забавлялся смешными выходками своего партнера.

В конце-концов, с громкими заявлениями о том, что он может проигрываться, как настоящий джентльмэн, последния деньги повара были поставлены и проиграны. Тогда он облокотился на стол, скпонил голову и заплакал. Волк Ларсен с любопытством посмотрел на него, но затем, повидимому, вспомнил, что изучать тут было нечего.

— Гёмп, — сказал он мне изысканно вежливо, — будьте так добры, возьмите мистера Могриджа под руку и отведите его наверх. Он чувствует себя не совсем хорошо. И скажите Джонсону, чтобы он вылил на него несколько ушатов соленой воды, — прибавил он тихо мне на ухо.

Я оставил мистера Могриджа на палубе на попечение двух насмешливо улыбавшихся матросов, которым я передал поручение капитана. Мистер Могридж сонно бормотал, что он сын джентльмена.

Но когда я спускался обратно в кают-кампанию, чтобы убрать со стола, то услышал страшный визг — это его окатили первым ведром воды.

Волк Ларсен подсчитывал свой выигрыш.

— Ровно сто восемьдесят пять долларов, — сказал он громко. —Я так и думал. Бродяга явился на судно без гроша в кармане.

— И то, что вы выиграли, мое, сэр, — сказал я смело.

Он посмотрел на меня с загадочной усмешкой.

— Гёмп, я учился грамматике в свое время и думаю, что вы спутали времена: вы должны были сказать: «было мое», а не просто «мое».

— Это вопрос не грамматический, а этический, — ответил я.

Прошла целая минута прежде, чем он заговорил.

— Знаете ли, Гёмп, — сказал он тихим серьезным голосом, в котором слышалась безконечная печаль, — ведь я в первый раз слышу слово «этический» из уст человека? На этом судне только вы и я понимаем, что оно значит.

— Одно время, — продолжал он после паузы, — я мечтал о том, что я когда-нибудь буду говорить с людьми, которые употребляют такия слова; что я поднимусь выше той сферы, в которой я родился, и буду обращаться с людьми, которые разговаривают о таких вещах, как этика. И сегодня я в первый раз услышал это слово. Но это все, что я могу вам сказать об этом, ибо вы не правы. То, что вы говорите, не вопрос грамматики или этики, а факт.

— Я понимаю, — сказалъя, — факт заключается в том, что у вас мои деньги.

Его лицо просветлело; он, повидимому, был доволен моей понятливостью.

— Но вы уклоняетесь от прямого ответа на вопрос, — продолжал я, — который заключается в том, справедливо это или нет.

— Ах, — заметил он, скривив рот, — я вижу, что вы до сих пор верите в такия вещи, как справедливость и несправедливость.

— А вы разве не верите? Совсем?

— Ничуть. Сила — это справедливость, а слабость — несправедливость; или, иначе говоря, хорошо быть сильным и дурно быть слабым… Или еще лучше: приятно быть сильным, потому что это выгодно; и тяжело быть слабым, потому что за это приходится платиться. Вот сейчас, например, обладание этими деньгами —приятная вещь. Обладая ими, я поступил бы дурно по отношению к себе и к жизни, которая во мне, если бы я отдал их вам и лишил бы себя удовольствия обладать ими.

— Но вы поступаете несправедливо по отношению ко мне, удерживая их, — возразил я.

— Нисколько. Человек не может поступать несправедливо по отношению к другому. Он может поступать несправедливо только по отношению к самому себе. Мне кажется, что я несправедлив по отношению к самому себе всегда, когда я принимаю во внимание интересы других. Вы понимаете? Как могут две частицы дрожжей быть несправедливыми друг к другу, когда их назначение постараться пожрать одна другую? Это их врожденное свойство — стремиться пожрать другую и не допустить, чтобы пожрали ее самое. Когда оне отступают от этого, то оне совершают грех.

— В таком случае вы не верите в альтруизм? — спросил я.

Он выслушал это слово так, как будто оно было ему знакомо, но затем, подумав, спросил: — Скажите, это слово относится, кажется, к кооперации, не правда ли?

— Да, это имеет некоторое отношение к ней, — ответил я, на этот раз даже не удивившись таким пробелам в его запасе слов, который, точно так же как и его знания, был приобретен им посредством чтения. Он был из тех людей, которые обязаны своим образованием самим себе, занятия которых никто не направлял и которые думали много, но говорили мало, или почти совсем не говорили. — Альтруистическим поступком называется такой поступок, который совершается для блага других. Он безкорыстен, и противополагается другим поступкам, которые совершаются для себя и потому эгоистичны.

Он утвердительно кивнул головой. — О, да, я припоминаю теперь. Я читал об этом у Спенсера.

— У Спенсера! — вскричал я. — Разве вы его читали?

— Не очень много, — cознался он. — Я понял довольно много в «Основных Положениях», но его «Биология» оставила мои паруса без ветра, а его «Психология» заставила меня долго топтаться на одном месте. Я так и не понял, что он хотел сказать. Я сперва приписал это каким-нибудь изъянам своего ума, но потом я пришел к заключению, что мне просто недоставало подготовки. У меня не было нужнаго базиса. Только Спенсер и я знаем, как тяжело я трудился над ним. Но я вынес кое-что из его «Этики». Там же я прочел об альтруизме и теперь припоминаю, в каком смысле употреблялось это слово.

Я с удивлением спрашивал себя, что этот человек мог вынести из этого сочинения? Спенсер, насколько я припоминаю, ставит альтруизм идеалом поведения человека. Волк Ларсен, очевидно, просеял учение великаго философа, отбросил то, что ему было ненужно, и взял то, что ему нравилось.

— Что вы там еще прочли? — спросил я.

Его брови нахмурились, как будто ему трудно было передать в словах мысли, которыя он никогда раныне не излагал. Я чувствовал полет его духа; я теперь ощупывал материал, из котораго была сделана его душа, как сам он обыкновенно ощупывал душевный материал других. Я изследовал девственную территорию. Странная, удивительно странная область открывалась моим глазам.

— В сущности, — начал он, — Спенсер говорит следующее: во-первых, индивид должеи поступать согласно своей собственной выгоде — это вполне морально и хорошо. Во-вторых, он должен поступать, имея в виду пользу своих детей; и в-третьих, он должен поступать в виду пользы своей расы.

— И самым лучшим, самым высоким и правилъным поступком, — перебил я, — будет тот, который ведет в одно и то же время к пользе самого индивида, его детей и его расы.

— Я не согласен с ним, — ответил он. — Я не вижу в этом ни необходимости, ни здраваго смысла. Я отбросил бы расу и детей. Я бы ничем не пожертвовал для них; в этом так много сентиментальности, — вы сами должны это видеть — по крайней мере для человека, который не верит в вечную жизнь. Если впереди есть безсмертие, то альтруизм становится выгодным предприятием. Тогда и я мог бы поднять свою душу до каких угодно высот. Но если передо мной нет ничего вечнаго, кроме смерти, и если мне дано только на короткое время это ферментное брожение, которое называется жизныо, то с моей стороны будет безнравственно совершать такие поступки, которые бы требовали от меня жертвы. Всякая жертва, которая заставляет меня терять хоть одно движение, нелепа, и не только нелепа, но она является преступлением против меня и поэтому безнравственна. Я не должен терять ни одного движения, если я хочу взять из фермента все что можно. И вечная неподвижность, которая ждет меня впереди, не станет ни приятнее, ни труднее от того, приносил ли я жертвы, или был эгоистичен в то время, когда я еще был ферментом и двигался.

— В таком случае вы ярый индивидуалист и материалист. Но неужели вам безусловно нельзя доверять в тех случаях, когда замешана хотя бы крупица личнаго интереса?

— Теперь вы начинаете понимать меня, — сказал он, весь просветлев.

— Значит, вы человек, лишенный того, что называется моралью?

— Да, именно.

— Человек, котораго нужно всегда бояться…

— Совершенно верно.

— Как боятся змеи, тигра или акулы?

— Ну, вот, теперь вы знаете меня, — сказал он, — и вы знаете также, как меня называют. Меня зовут «Волком».

— Вы какое-то чудовище, — прибавил я смело, — Калибан, который поступает под влиянием минутнаго каприза, прихоти.

Его лоб нахмурился, он не понял намека, и я тотчас же сообразил, что он не знает этой поэмы.

— Я только теперь читаю Браунинга, — сознался он, — и это очень трудно. Я прочел еще очень немного.

Я принес книгу из его каюты и прочел вслух «Калибана»; он был восхищен. Этот примитивный взгляд на вещи он понимал прекрасно. Он безпрестанно перебивал меня критическими замечаниями. Когда я кончил, он прочел поэму вовторой раз, затем в третий. Мы стали спорить о философии, о науке, об эволюции, о религии. Он проявил вполне все недостатки своего образования, но в то же время и самоуверенность и прямоту своего примитивнаго ума. В простоте его разсуждений заключалась их сила, и его материализм был гораздо проще, но зато и непоколебимее шаткаго, сложнаго материализма Чарли Фурусета. Я не хочу сказать, что я, убежденный идеалист, был сбит с толку; но Волк Ларсен шел приступом на твердыню моей веры с такой силой, что если и не убедил меня, то, во всяком случае, заставил уважать его.

Время шло. Ужин должен был быть уже скоро, а стол еще не был накрыт.

Я стал безпокоиться и, когда Томас Могридж с больным, раздраженным видом заглянул в каюту, я хотел встать и итти исполнять свои обязанности. Но Волк Ларсен крикнул ему:

— Поварок, вам придется управляться сегодня одному. Мне сейчас нужен Гёмп, и вы уж как-нибудь обойдитесь без него.

И тут случилась небывалая вещь: в тот вечер я сидел за столом с капитаном и охотниками, а Томас Могридж приспуживал нам и затем один мыл посуду. Это быд каприз, Калибаново настроение Волка Ларсена; но только я предчувствовал, что оно мне принесет много огорчений. А пока мы говорили и говорили, к большому неудовольствию охотников, которые не понимали ни одного слова.