V

Первая ночь, проведенная мною в помещении охотников, была в то же время и последией. На следующий день Иогансен, новый боцман, был выпровожен Ларсеном из каюты и отослан спать в «третий класс», а я занял крохотную каюту, в Которой уже было два жильца. Причина этой перемены стала быстро известна охотникам и вызвала с их стороны недовольное ворчание. Оказалось, что Иогансен во сне снова переживал события дня. Его безпрерывная болтовня и выкрикивание команд мешали Ларсену спать, и он не постеснялся переложить это неудобство на плечи своих охотников.

После безсонной ночи я еле поднялся с постели, чтобы начать свой второй день на шхуне Призрак. Томас Могридж поднял меня в половине шестого утра, но так, как дурной хозяин поднимает свою собаку. Но за свою грубость по отношению ко мне мистер Могридж тотчас же получил сторицей. Ненужный шум, который он поднял (так как я пролежал с открытыми глазами всю ночь), вероятно, разбудил одного из охотников, потому что в воздухе просвистел тяжелый башмак, и мистер Могридж, с криком боли, смиренно начал перед всеми извиняться. Некоторое время спустя, уже в кухне, я заметил, что его ухо было разбито и распухло. Оно никогда больше не приобрело своих прежних размеров и формы, и было прозвано охотниками «цветной капустой».

День был полон различными неприятностями. Я взял свои высохшия вещи еще накануне вечером, переоделся и возвратил коку его одежду. Я стал искать свой кошелек. Кроме мелочи (я хорошо это помню) в нем было еще сто восемьдесят пять долларов золотом и бумажными деньгами. Кошелек-то я нашел, но в нем, кроме мелкаго серебра, ничего больше не было. Я сказал об этом коку, и, хотя ожидал грубаго ответа, но все же был поражен воинственностью его филиппики.

— Послушайте, Гёмп, — начал он злобно, глядя на меня. — Вы хотите, чтобы я вам нос расквасил? Если вы думаете, что я вор, так держите это при себе, или я расправлюсь с вами по-своему. Вот какова ваша благодарность! Вы явились сюда, как несчастное отребье рода человеческаго, я взял вас на кухню и ухаживал за вами, и теперь вот благодарность за все мое добро! В следующий раз вы можете итти к чорту; но я думаю, что я и сейчас задам вам малость.

С этими словами он засучил рукава и пошел с кулаками на меня. К своему стыду я уклонился от ударов и убежал из кухни. Но что мне оставалось делать? На этом зверском судне ценилась сила, одна только сила. Моральныя убеждения были здесь совершенно неизвестны. Вообразите себе человека средняго роста, слабаго сложения, с вялыми, неразвитыми мускулами, который всю жизнь прожил спокойно и мирно и не привык к какому бы то ни было насилию, ну что мог такой человек сделать? Итти против этих зверей в образе человека было бы так же безсмысленно, как итти против разъяреннаго быка.

Так я думал в то время, чувствуя необходимость в оправдании себя перед самим собою и желая быть в мире со своей совестью. Но это оправдание не удовлетворяло меня. Даже и теперь я не могу оглянуться назад на эти события без упрека своему мужскому достоинству. Положение было таково, что оно исключало рациональныя формулы поведеиия и требовало чего-то большаго, чем то, что могли подсказать холодныя заключения разума. С точки зрения логики, в моем поведении не было ничего такого, чего бы я мог стыдиться; но, тем не менее, вспоминая об этом времени, мне становится стыдно, и я чувствую, что мое мужское достоинство было унижаемо и оскорбляемо безчисленными способами.

Быстрота, с которою я выбежал из кухни, вызвала такую острую боль в колене, что я упал, еле добежав до кормы. Но кок не погнался за мною.

— Смотрите, как он побежал! — закричал он мне вслед. — И больная нога не помещала. Идите, идите назад, бедная мамина деткаи Я вас больше не трону.

Я пришел обратно и снова принялся за работу; на этом эпизод пока и кончился. Я накрыл стол для завтрака и в семь часов подал завтрак охотникам и начальству.

Буря, повидимому, окончилась еще ночью, хотя огромныя волны еще ходили по морю и дул резкий ветер. Паруса были подняты во время ранней вахты, и теперь Призрак летел под всеми парусами, за исключением верхних — топселей. Эти паруса, как я узнал из разговоров за столом, должны были быть подняты тотчас же после завтрака. Я узнал также, что Волк Ларсен хотел использовать ветер насколько возможно, чтобы успеть в юго-западной части океана захватить северо-восточные пассаты. До встречи с этими постоянными ветрами он разсчитывал пройти большую часть пути до Японии, сделав большой крюк к тропикам, и затем снова подняться к северу, при приближении к берегам Азии.

После завтрака со мною произошел новый печальный инцидент. Прибрав посуду, я вычистил печи и понес золу на палубу, чтобы выбросить ее в море. Волк Ларсен и Гендерсон стояли возле штурвала и были всецело поглощены разговором. Матрос Джонсон стоял у руля. Когда я подошел к надветренной стороне судна, я видел, что он мне сделал знак головой, который я ошибочно принял за приветствие. В действительности же он хотел меня предупредить, чтобы я не бросал золу на надветренной стороне, а пощел бы на противоположную сторону. Не понимая своей ошибки, я обошел Ларсена и охотника и выбросил золу против ветра. Но ветер подхватил ев и принес обратно, обсыпав не только меня, но и Гендерсона и Ларсена. В тот же момент Ларсен дал мне пинок ногою, как какой-нибудь дворняге. Я никогда не думал, чтобы пинок ногою мог причинить такую боль. Я отскочил как мяч и оперся о стенку каюты в полуобморочном состоянии. У меня все закружилось перед глазами и меня затошнило. Я еле успел добраться до борта. Но Ларсен не последовал за мной. Стряхнув золу со своего платья, он, как ни в чем не бывало, продолжал свой разговор с Гендерсоном. Иогансен, видевший все происшедшее с юта, послал двух матросов вычистить палубу.

Немного позже я получил сюрприз совершенно другого сорта. Согласно приказаниям, данным мне коком, я пошел в каюту Ларсена, чтобы убрать постель и привести все в порядок. У изголовья на стене висела полочка с книгами. Я взглянул на них и с изумлением прочел имена Шекспира, Теннисона, Поэ и де-Квинси. Там были также и научныя книги, в числе которых были Тиндаль, Проктор и Дарвин. Были книги и по астрономии и по физике, и «Сказочная эпоха» Шоу, и Булфинча «Историй английской и американской литератур», и «Естественная история» Джонсона в двух больших томах. Было также и несколько грамматик и книг по теории языка.

Я никак не мог согласовать в своем представлении эти книги с их обладателем, поскольку я его знал, и даже сомневался в том, что он может читать их. Но когда я начал оправлять постель, то нашел в складках одеяла томик Браунинга. Он был открыт на стихотворении «На Балконе», и я заметил там и сям строчки, подчеркнутыя карандашем. Я случайно обронил книгу и из нея выпал листочек бумаги с геометрическими фигурами и какими-то вычислениями.

Было очевидно, что этот ужасный человек не был невежественным олухом, за котораго его можно было принять, судя по проявлениям его зверства. Он вдруг стал для меня загадкой.

Различныя стороны его натуры были понятны в отдельности, но вместе их невозможно было представить. Я уже однажды говорил о том, что он выражался почти безукоризненным языком, с весьма редкими погрешностями. Разумеется, в разговоре с матросами и охотниками его язык пестрел обычными неправильностями; но ведь с ними он говорил скорей на каком-то особом морском наречии; те же немногия слова, которыя предназначались для меня, были безукоризненны по своей чистоте.

Этот, брошенный украдкой, взгляд на другую сторону его натуры, придал мне больше смелости, и я решил заговорить с ним о пропаже моих денег.

Некоторое время спустя увидев его, расхаживавшим в одиночестве на юте, я подошел и сказал:

— Меня обокрали.

— Сэр, — поправил он меня спокойно, но строго.

— Меня обокрали, сэр, — повторил я.

— Как это случилось? — спросил он.

Я ему разсказал все, что случилось, как мои вещи сушились в кухне и как потом меня чуть не побил кок, когда я ему сказал о деньгах.

Он улыбнулся моему разсказу.

— Да, это дело кока, — сказал он. — А вы думаете, что ваша ничтожная жизнь не стоит этих денег? К тому же вам это послужит уроком. Вы научитесь в свое время заботиться о своих деньгах. До сих пор, я думаю, о них заботился ваш адвокат или управляющий?

Я чувствовал в его словах убийственную насмешку, но спросил: — Как я могу получить их обратно?

— Это уж ваше дело. Здесь нет ни вашего адвоката, ни управляющаго, так что вам придется самому о себе заботиться. Когда у вас будет доллар, крепко за него держитесь. Человек, который оставляет свои деньги так, как это сделали вы, заслуживает, чтобы его обокрали. Кроме того, вы согрешили. Вы не имеете права ставить искушение на дороге ваших ближних. Вы искусили поварка, и он пал. Вы поставили западню его безсмертной душе. Кстати, вы ведь верите в безсмертие души?

Его веки лениво поднялись, когда он предлагал этот вопрос, и мне показалось, что в его глазах я вдруг увидел его таинственную душу. Но это была иллюзия. Повидимому, никто не мог заглянуть глубоко в душу Ларсена или, вообще, увидеть ее — в этом я убежден. Это была очень замкнутая душа, как я потом узнал, которая никогда не снимала маски и только иногда, в редкие моменты, делала вид, что снимает маску.

— Я видау безсмертие в ваших собственных глазах, — сказал я, не прибавляя «сэр» в виде опыта, ибо я думал, что интимность разговора разрешает это. И он не обратил на это внимания.

— Вы хотите сказать, что видите в моих глазах что-то живое; но это вовсе не значит, что оно должно жить вечно.

— Я прочел больше, чем это, — продолжал я смело.

— В таком случае вы прочли сознательность. Вы прочли сознание жизни, сознание того, что она жива; но опять-таки не больше, не безконечность жизни.

Как ясно он мыслил, и как хорошо он выражал то, что думал. Поглядев некоторое время на меня с любопытством, он повернул голову и стал глядеть на свинцовое море против ветра. Глаза его вдруг стали мрачны, и линии рта сделались строже и жестче. Он, очевидно, пришел в пессимистическое настроение.

— Да и к чему это? — спросил он вдруг резко, обернувшись ко мне. — Если я безсмертен, то для чего?

Я опешил. Как я мог объяснить этому человеку свой идеализм? Как я мог выразить словами то, что я только чувствовал, То, что только, как музыка, слышанная во сне, чувствуется, сознается, но не может быть передано словами.

— Во что, в таком случае, вы верите? — спросил я.

— Я верю в то, что жизнь невозможная нелепость, — тотчас же ответил он. — Она точно дрожжи или фермент — вещь, которая движется и может двигаться минуту, час, год, сотню лет, но которая в конце-концов перестает двигаться. Большие едят маленьких, чтобы продолжать двигаться, сильные едят слабых, чтобы сохранить свою силу. Счастливец ест больше других и движется дольше, — вот и все. Что вы можете сделать хотя бы вот из этих?

Он сделал нетерпеливый жест рукой в сторону нескольких матросов, которые копошились среди снастей и веревок посредине судна.

— Они движутся; но точно также движется и медуза. Они движутся для того, чтобы есть, чтобы потом опять двигаться. Вот и вся их жизнь. Они существуют для своего брюха, а брюхо дано им для них. Это круг, из котораго нет выхода, да они его и не ищут. В конце-концов они останавливаются, перестают двигаться — это и есть смерть.

— У них есть мечты… — перебил я, — светлыя, лучезарныя мечты…

— О жратве, — докончил он сентенциозно.

— И еще… о

— И еще о жратве. О большем аппетите и о большей возможности удовлетворить его. — Его голос звучал жестко. В нем не было больше насмешки. — Они мечтают об удачной охоте, которая даст им больше денег, о том, чтобы сделаться боцманами, о том, чтобы разбогатеть, словом, о том, чтобы стать в такия условия, при которыхх им можно будет сделать своих ближних своею добычею, о том, чтобы целую ночь спать, хорошо есть и чтобы кто-нибудь делал за них грязную работу. Вы и я то же, что и они. Разницы нет между нами, кроме той, что мы ели больше и лучше. Я ем теперь их и вас. Но прежде вы ели больше, чем я. Вы спали на мягких постелях, носили тонкое белье и ели вкусныя блюда. Кто сделал те постели, то белье и те блюда? Не вы же! Вы никогда ничего не заработали в поте лица. Вы жили на деньги, которыя добыл ваш отец. Вы точно фрегат-птица, которая кидается на бакланов и отнимает у них рыбу, которую те выловили. Вы один из тех людей, которые сделали то, что они называют правительством, которые являются хозяевами над всеми другими людьми и едят пищу, добытую другими людьми, которые сами хотели бы съесть ее. Вы носите теплыя одежды. Они сделали эти одежды, но сами дрожат в отрепьях и просят работы у вас, у вашего адвоката или управлющаго, который тоже за деньги управляет вашими делами.

— Но это не относится к делу, — закричал я.

— Ошибаетесь, — Он теперь говорил отрывисто, и глаза его сверкали. — Все это свинство именно и есть жизнь. Какой смысл и надобность в безсмертии, в вечности этого свинства? Что в конце этого? Что выходит из всего этого? Вы не добыли пищи, но пища, которую вы съели или растратили даром, могла бы спасти жизнь десятку несчастных, которые добыли ее, но которые ее не ели. Какого безсмертия вы заслуживаете? Или они? Возьмите себя и меня? К чему сводится ваше хваленое безсмертие, когда ваша жизнь вполне зависит от моей? Вы хотели возвратиться на берег, где удобнее продолжать ваш род свинства. Но мой каприз удержал вас на этом судне, где процветает мое свинство. И я хочу вас здесь держать. Я могу поднять вас, или сломать. Вы можете умереть сегодня, или на следующей неделе, или в следующем месяце. Я могу убить вас сейчас ударом кулака, потому что вы несчастное, хилое существо. Но если мы безсмертны, то какой смысл во всем этом? Быть свиньями, какими вы и я были всю свою жизнь, едва ли можно считать назначением безсмертных людей. И опять-таки, какой смысл всего этого? Почему я вас удержал здесь?

— Потому что вы сильнее, — вставил я.

— Но почему я сильнее? — продолжал он свои безконечные вопросы. — Потому что я больший кусок фермента, чем вы. Только и всего. Понимаете?

— Да, но ведь это безнадежность…

— Я согласен с вами, — ответил он. — Но в таком случае зачем вообще двигаться, если движение и есть жизнь? Если не двигаться и не быть частью дрожжей, то не будет и безнадежности. Но, в том-то и дело, что мы хотим жить и двигаться, хотя и в этом нет никакого смысла, просто потому, что сущность самой жизни — жить и двигаться, и хотеть жить и двигаться. Если бы не это, жизнь была бы мертва. Именно потому, что в вас есть жизнь, вы мечтаете о своем безсмертии. Жизнь, что заложена в вас, жива и хочет быть живой вечно. БаИ Вечность свинства!..

Он круто повернулся на каблуках и зашагал по палубе; но, сделав несколько шагов, он остановился и подозвал меня.

— Кстати, сколько стибрил у вас повар? — спросил он.

— Сто восемьдесят пять долларов, сэр, — ответил я.

Он кивнул головой. Несколько мгновений спустя, когда я начал накрывать стол в каютъкампании, я услышал, как он громко ругался, разнося за что-то матросов.