IX

Три дня отдыха, три благословенных дня, вот что было результатом нашего разговора с Волком Ларсеном. Все это время я обедал в кают-кампании и занимался только тем, что разговаривал о жизни, о литературе, о вселенной, между тем как Томас Могридж рвал и метал и делал всю работу мою и свою собственную.

— Берегитесь шквала, — предупреждал меня Луис, когда мы с ним сошлись на палубе в то время, как Волк Ларсен судил и мирил охотников.

— Трудно сказать, что случится, — продолжал Луис, когда я попросил его объясниться более точно. — Чедовек этот состоит из таких же противопожностей, как воздушныя и морския течения. Вы никогда не угадаете, чть он может сделать. Как раз в то время, когда вы думаете, что знаете его и пользуетесь его расположешем, он вдруг наскочит на вас, и все ваши паруса мигом разлетятся в клочки.

Таким образом я бьл не очень удивлен, когда шквал, предсказанный Луисом, действительно налетел на меня. У нас был горячий спор (о жизни, канечно), и, набравшись смелости, я начал без стеснения критиковать Волка Ларсена и его жизнь. Правда, я производил над ним вивисекцию и разсматривал его душевный материал так же внимательно и всесторонне, как это делал он сам по отношению к другим. Обыкновенно я говорю нерешительно, но на этот раз я отбросил все стеснения и резал правду в глаза, пока он не эарычал. Темное, загорелое лицо его совершенно почернело от гнева, и глаза засверкали. В них теперь уж не было ни ясности, ни здраваго смысла — ничего, кроме страшной, безумной ярости. Я видел в них волка, и при этом волка бешенаго.

Он подскочил ко мне и, захрипев, схватил мою руку. Я пытался вырвать ее, хотя и дрожал от страха; но сила этого человеиа была слишком велика для моих усилий. Он схватил мою руку одной только рукою но, когда он сжал ее, я закричал от боли. Ноги мои подкосились; эта пытка была невыносима: мне казалось, что мои мускулы совершенно размозжены.

Он, повидимому, пришел в себя, потому что в его глазах мелькнул свет сознания и он, с коротким смехом, похожим на рычание, выпустил мою руку. Я упал на пол и почти потерял сознание; а он между тем закурил сигару и стал наблюдать меня, как кошка наблюдает мышь. Корчась от боли, я заметил в его глазах то любопытство, которое я так часто видел в них, то удивление и недоумение, тот вопрос, который всегда светился в них по отношению ко всему, что происходило вокруг него.

Я, наконец, поднялся на ноги и кюе-как дополз до трапа. Благоприятная погода кончилась и мне ничего больше не оставалось, как вернуться на кухню. Моя левая рука онемела, словно парализованная, и прошло много дней, прежде чем я мог свободно владеть ею, а боль окончательно прошла в ней только через несколько недель. А ведь, он не сделал ничего особеннаго, он только сдавил мою руку своею рукою. На другой день он всунул голову в дверь кухни и дружелюбно спросил меня, как моя рука.

— Ей могло достаться хуже, — сказал он с улыбкой.

Я в это время чистил картофель. Он взял большую и крепкую картофелину, сжал ее в руке, и раздавленная картофельная масса продавилась между его пальцами и потекла по руке. Он бросил остатки ея в чашку, повернулся и ушел; и я ясно представил себе, что сталось бы с моею рукою, если бы это чудовище захотело показать на ней всю свою силу.

Но три дня отдыха все-таки оказали на меня свое благодетельное влияние, дав моему колену тот покой, в котором оно так нуждалось. Ему теперь было гораздо лучше, опухоль значительно уменьшилась, и чашечка, повидимому, стала на свое место. Но эти три дня отдыха навлекли на меня те неприятности, которыя я ожидал. Было вполне очевидно, что Томас Могридж хочет заставить меня заплатить за эти три дня. Он обращался со мной отвратительно, безпрерывно осыпал меня бранью и навалил на меня не только мою, но и всю свою работу. Он даже набросился на меня с кулаками, но я начинал и сам становиться похожим на животное, и так зарычал на него, что он испугался и отступил. Я представляю себе, что это было довольно некрасивое зрелище: Гёмфри Ван-Вейден стоял в судовой кухне, съежившись, как затравленный зверь и, подняв лицо к врагу, собиравшемуся ударить его, рычал, приподняв губу, оскалив зубы и сверкая глазами, полными страха и безпомощности, но вместе с тем и отваги, вызванной этим страхом. Мне не нравится эта картина. Она мне слишком напоминает крысу в западне. Но все же это оказалось действительным, потому что грозивший мне кулак не опустился на меня.

Томас Могридж отступил, глядя на меня с такой же ненавистью и злобой, с какими я глядел на него. Мы походили иа двух разъяренных зверей. Он не решился ударить меня, потому что я не оробел; тогда он прибегнул к другому средству, чтобы запугать меия. В кухне был только один сколько-нибудь порядочный нож. От многолетняго употребления лезвие его стало длинное, тонкое, гибкое. Но все же он имел такой страшный вид, что я вздрогнул, когда мне пришлось в первый раз взять его в руки. Кок занял точильный камень у Иогансена и принялся точить этот нож. Он делал это необыкновенно демонстративно, бросая на меня по временам многозначительные взгляды. Он старательно подливал на него воду и точил его целый день. Стальное лезвие ножа стало походить на бритву, и кок то и дело пробовал его остроту большим палъцем и на ноготь. Он брил волосы на своей руке, затем зорко смотрел на нож, находил, или делал вид, что находит неровности на его лезвии и снова принимался точить; и точил, точил, точил, пока я громко не раскохотался, — до такой степени это было нелепо.

Но в то же время это было и довольно серьезно, потому что я вскоре узнал, что кок был вполне способен пустить нож в ход; ибо у него, как и у меня, под трусостью было мужество трусости и он был способен сделать такую вещь, против которой протестовала вся его природа и которую он в сущности боялся сделать. «Поварок точит нож на Гёмпа», шептали матросы друг другу на ухо и некоторые еще подстрекали его. Он, повидимому, был очень доволен создавшимся положением и с таинственным видом кивал головой; это продолжалось до тех пор, пока Джорж Лич, бывший юнга, не отпустил на его счет какую-то грубую шутку.

Лич, между прочим, был одним из тех матросов, которые откачивали водой Могриджа после его игры в карты с капитаном. Лич, очевидно, исполнил свою задачу с большим усердием, ибо Могридж не мог ему забыть этого, и когда тот пошутил над ним, то последовала серьезная перебранка, в которой упомянуты были все предки обеих сторон, и Могридж даше пригрозил тем самым ножом, который он точил для меня; Лич разсмеялся ему в лицо и продолжал осыпать его насмешками на изысканном наречии Телеграфнаго Холма; но Могридж вдруг, прежде чем Лич или я успели сообразить, замахнулся и полоснул ему ножом руку, от кисти до локтя. Затем он отступил назад с угрожающим выражением на лице, держа для защиты перед собой нож. Но Лич отнесся к этому совершенно спокойно, хотя кровь ключом текла с его руки на палубу.

— Я еще расправлюсь с вами, поварок, — сказал он, — и расправлюсь жестоко. Я не буду спешить, но я поймаю вас, когда у вас не будет ножа.

Сказав это, он повернулся и спокойно ушел. Могридж побледнел от страха. Но ко мне он продолжал попрежнему относиться свирепо. Несмотря на страх, который вызывала в нем мыспь о предстоящей расплате, он прекрасно понимал, что для меня это был наглядный урок и стал еще более наглым и дерзким. В его глазах светился безумный огонек, впервые появившийся в них при виде крови, которую он пролил. Он от малейшаго пустяка стал приходить в неистовую ярость.

Прошло несколько дней; Призрак все еще шел, подгоняемый пассатами, и я готов был поклясться, что видел в глазах Томаса Могриджа все возрастающее безумие. Сознаюсь, мне стало очень страшно. А он все точил, точил и точил целый день напролет. Взгляд его, когда он пробовал острие ножа и взгдядывал на меня, был положительно кровожадный. Я боялся повернуться к нему спиною и, когда нужно было выходить из кухни, я пятился спиной — к большому удовольствию охотников и матросов, которые собирались группами у кухни, чтобы видеть, как я выкожу. Напряжение было слишком велико. Иной раз мне казалось, что я и сам тоже сойду с ума. Ведь каждый час, каждую минуту моя жизнь находилась в опасности. Но никто не высказал мне ни малейшаго сочувствия и не пришел мне на помощь. Иногда я думал обратиться к великодушию Волка Ларсена, но когда я представлял себе его дьявольскую усмешку, то всякое желание говорить с ним исчезало. Иногда я серьезно подумывал о самоубийстве и потребовалась вся сила моей жизнерадостной философии, чтобы удержать меня от намерения прыгнуть за борт…

Несколько раз Волк Ларсен пытался вовлечь меня в разговор, но я отделывался краткими ответами и всячески избегал его. В конце концов, он приказал мне снова занять мое место за столом в кают-компании и предоставить свою работу коку. Тогда я ему откровенно разсказал, что мне гприходится терпеть от Томаса Могриджа за те три дня, когда он выказывал мне расположение.

— Значит вы его боитесь, а? — насмешливо засмеялся он.

— Да, — признался я, — боюсь.

— Вот такие как вы, всегда так, — вскричал он полусердито. — Сентиментальничаете относительно безсмертности своих душ, а боитесь умереть. При виде остраго ножа какого-нибудь трусливаго кока, вы так цепляетесь за жизнь, что забывафте все свои дурацкия теории. Чего же вы боитесь, милый мой? Вы, ведь, будете жить вечно! Вы — Бог, а Бога нельзя убить. Поварок не сделает вам вреда. Ведь вы же уверены, что вы воскреснете, чего же вам бояться? Перед вами вечная жизнь. Поварок может вас только толкнуть на ту дорогу, по которой вы потом уже вечно будете следовать! А если вы не хотите, чтобы вас теперь на нее толкнули, то почему бы вам не толкнуть на нее поварка? По вашей теории он тоже, ведь, миллионер в отношении безсмертия. Вы не можете сделать его банкротом. Вы не можете укоротить его жизнь, убивши его, ибо она безконечна. В таком случае толкните его. Воткните в него нож и освободите его дух от лишних пут. Сейчас он находится в такой мерзкой тюрьме, что вы сделаете вму большое одолжение, разбив дверь его тюрьмы. И кто знает? Может быть из его безобразнаго тела выйдет прекраснейший дух. Подтолкните его, и я вас поставлю на его место, а ведь он получает целых сорок пять долларов в месяц!

Было ясно, что я не мог ожидать ни помощи, ни сочувствия со стороны Волка Ларсена. Если что-нибудь могло быть сделано, то я должен был сделать это сам; отчаяние придало мне мужества и я решил бороться с Томасом Могриджем его же оруживм. Я занял точильный камень у Iогансена. Луис, гребец, уже давно просил меня достать ему консервированнаго молока и сахару. Кладовая, в которой находились все эти деликатесы, находилась под кают-компанией. Улучив момент, я выкрал оттуда пять коробок молока и в тот же вечер я выменял у Луиса это молоко на кинжал, такой же гибкий и страшный на вид, как кухонный нож Томаса Могриджа. Он был заржавленный и тупой, но мы с Луисом быстро фго наточили — он держал кинжал, а я вертел точильное колесо. В ту ночь я спал крепче обыкновеннаго.

На следующее утро, после завтрака, Томас Могридж начал снова точить свой нож. Я вызывающе взглянул на него, ибо я стоял на коленях перед печкой и выбирал из нея золу. Когда, выбросив золу за борт, я вернулся в кухню, повар разговаривал с Гэрисоном, наивное лицо котораго светилось восторгом и удивлением.

— Да, — разсказывал Могридж, — судья приговорил меня к двум годам тюрьмы. Но зато я и искрошил его, как котлетку. У меня был вот точно такой же нож. Я всунул его ему между лопаток, словно в коровье масло, — он посмотрел на меня, чтобы увидеть, какое это производит на меня впечатление — Как он завизжит!.. ну прямо поросенок и говорит: «я вас вовсе не хотел обидеть, Томми, ей-Богу!» «Ладно, на-те вам еще», сказал я и давай полосовать его, давай полосовать. Он было схватился за лезвие ножа, но я выдернул его и прорезал ему пальцы до самых костей. Эх, посмотрели бы вы, как я его отделал!..

Гэрисона скоро позвал боцман, прекратив таким образом кровавый разсказ кока. Тогда Могридж уселся на высоком пороге кухни и снова принялся точить нож. Я подбросил лопату угля в печь, затем сел на ящик с углем и спокойно, хотя сердце мое сильно билось в груди, вытащил кинжал и начал точить его на камне. Я ждал бури, но к моему изумлению, он как будто не заметил, что я делаю и продолжал точить свой нож. Я делал то же самое. И целых два часа мы сидели друг против друга и точили, точили, точили, пока известие об этом не облетело все судно; у двери кухни столпился народ, наблюдая интересное зрелище. Со всех сторон сыпались советы и ободрения: Джон Горнер, спокойный, молчаливый охотник, у котораго был такой вид, что он, казалось, и мухи не обидит, посоветовал мне не трогать ребер кока и стараться бить прямо в живот, а потом еще повернуть кинжал в ране — это он называл «испанским поворотом». Лич, со своей забинтованной рукой, просил меня оставить на его долю хотЬ кусочек кока. Волк Ларсен раза два тоже с любопытством взглянул на то, что, по его мнению, представляло интересное движение дрожжевого вещества, которов он называл жизнью.

И я должен сознаться, что для меня в тот момент жизнь имела то же ничтожное значение, что и для него. В самом деле, что могло быть красиваго или возвышеннаго в том, что два трусливых, движущихся существа сидели друг против друга и точили сталь о камень, а кучка других таких же движущихся существ, более или менее трусливо и жадно глядела на них?

Половине из них, я уверен, очень хотелось, чтобы мы перерезали друг другу глотки; это было бы для них развлечением. И я не думаю, чтобы среди них нашелся хотя бы один, который захотел бы вмешаться, если бы это произошло. С другой стороны, все это казалось чрезвычайно смешным и детским. Гёмфри Ван-Вейден сидит в судовой кухне, точит нож и пробует его острие большим пальцем!.. Из всех положений, в которыя я мог попасть, это быпо самое невероятное. Я думаю, что мои прежние знакомые никогда бы этому не поверили, и то, что Ван-Вейден был способен сделать подобную вещь, было откровением для него самого; но он сам не знал, гордиться ли ему этим или стыдиться этого.

Однако ничего не произошло. Через два часа кок отложил свой нож в сторону и протянул мне руку.

— Что за охота делать из себя посмешище для этих дураков? — сказал он. — Они нас не любят и будут ужасно рады, если мы перережем друг другу горло. Вы лучше, чем я считал вас, Гёмп, и в вас есть пыл, как говорят ваши янки. Я вас даже люблю за это; так давайте лучше мириться, — и он протянул мне руку. Как ни был я сам труслив, все же он был еще трусливее меня. Я чувствовал, что одержал победу и не хотел умалять ее, поэтому я отказался пожать его ненавистную руку.

— Ладно, — сказал он, даже не обидившись, — не хотите и не надо; я от того не стану меньше любить вас. — И чтобы сохранить свое достоинство, он свирепо набросился на зрителей. — Убирайтесь прочь из моей кухни, вы, паршивыя швабры!

С этими словами он схватил с печки чайник с кипятком и принял угрожающую позу; матросы тотчас ше разбежались во все стороны. Это была, в некотором роде, компенсация для Томаса Могриджа, которая дала ему возможность спокойнее отнестись к своему поражению; но он, конечно, был слишком благоразумен, чтобы попытаться прогнать также и охотников.

— Я вижу, что царству кока теперь пришел конец, — сказал Смок Горнеру.

— Да, конечно, — ответил тот. — В кухне теперь будет командовать Гёмп, а кок спрятал свои рога. — Могридж при этих словах бросил на меня быстрый взгляд, но я сделал вид, что ничего не слышал. Я совершенно не думал, что моя победа может иметь такия последствия, но решил не уступать ничего из того, что приобрел. По мере того, как время шло, оказалось, что пророчество Смока было верно. Отношение кока ко мне стало еще более приниженным и рабским, чем даже к Волку Ларсену. Я командовал им и не называл его больше сэром, а также не мыл больше грязных кастрюль и не чистил картофеля. Я исполнял только свои собственныя обязанности и делал это как и когда хотел. Я стал также носить кинжал за поясом, как это делали все матросы.