XIV

Мне пришло в голову, чего я никогда достаточно не ценил женщин. Хотя я никогда не был особенно сентиментален, все же я всегда находился в женской атмосфере. Моя мать и сестры всегда жили со мной, и я всегда стремился как-нибудь уйти от них, так как оне страшно надоедали мне своими заботами о моем здоровье и своими периодическими вторжениями в мою берлогу, превращая в ней безпорядочный порядок, которым я так гордился, в еще больший безпорядок, хотя на вид и более красивый. Я ничего не мог найти после их посещения. Но теперь, увы, как приятно было бы почувствовать их присутствие и услышать шелест их юбок, который я прежде так искренно неиавидел! Я уверен, что если я когда-нибудь снова попаду домой, то больше не буду раздражаться против них. Пусть оне лечат меня и пичкают лекарствами с утра и до самаго вечера; пусть метут мою комнату и вытирают в ней пыль хоть каждую минуту — я буду только лежать на спине, следить за ними и благодарить Бога, что у меня есть мать и сестры.

Эти мысли подняли во мне много вопросов. Где матери всех этих двадцати человек, которые находятся сейчас на Призраке? Меня вдруг поразила мысль, что это очень неестественно и нездорово, чтобы мужчины были совершенно отделены от женщин и шатались по белу свету сами. Неизбежным результатом этого разделения полов являлись грубость и озверение. Эти люди должны были бы иметь жен, сестер и детей; тогда они были бы способны к мягким, нежным чувствам и к сочувствию. Но ни один из них не был женат. Целые годы ни один из них не приходил в соприкосновение ни с одной хорошей женщиной. В их жизни не было равновесия. Их мужественность, которая сама по себе животна, черезчур развита в них; другая же сторона их натуры — женственная, точно так же, как их духовныя силы, была очень плохо развита и, в сущности, совершенно атрофирована.

Они представляют собою компанию холостяков, постоянно грызущихся друг с другом и становящихся от этого с каждым днем все жесточе и черствее. Иногда мне кажется невозможным, чтобы они имели матерей. Кажется, что они какия-то поруживотныя, получеловеческия существа, особая раса, в которой нет полов; что они вылупились из яйца на солнце, как вылупляются черепахи, и что всю свою жизнь они живут в пороке и скотстве и затем умирают так же некрасиво, как жили. Эти новыя идеи возбудили мое любопытство, и я вечером разговорился с Иогансеном — это были первыя слова, которыми он удостоил меня с самаго начала путешествия. Он покинул Швецию, когда ему было восемнадцать лет; теперь ему тридцать восемь и за все это время он ни разу не был дома. Он встретил своего односельчанина года два тому назад в какомъто матросском кабачке в Чили и узнал от него, что его мать еще жива.

— Она должно быть теперь очень уж стара, — сказал он, задумчиво глядя на компас, и затем вдруг бросил сердитый взгляд на Гэрисона, который повернул руль на лишний румб.

— Когда вы ей писали в последний раз?

Он стал громко высчитывать:

— В восемьдесят первом — нет; в восемьдесят втором — нет; в восемьдесят третьем! Да, в восемьдесят третьем. Значит десять лет тому назад. Из одного маленькаго порта на Мадагаскаре.

— Видите ли, — продолжал он, как будто обращаясь к своей забытой матери, — каждый год я собирался ехать домой. Так для чего же было писать? Ведь через год я все равно приехал бы. Но затем что-нибудь случалось, и я не ехап. Но теперь я боцман, и когда получу свою долю в Фриско, так долларов около пятисот, то сяду на парусник, который пойдет через Горн на Ливерпуль, и это даст мне еще немного денег; а оттуда я уже заплачу за свой проезд до дому. Тогда уж матери больше не придется работать.

— Но разве она еще работает? Сколько же ей лет?

— Около семидесяти, — отвечал он. И затем хвастливо прибавил: — У нас работают с рожденья и до смерти. Вот почему мы так долго живем. Я буду жить до ста лет.

Я никогда не забуду этого разговора. Это были последния слова, которыя я слышал от него. Может быть они были последния, которыя он вообще произнес. Ибо затем произошло следующее: спустившись в каюту, чтобы потушить огонь, я решил, что было слишком душно, чтобы спать внизу. Была тихая, теплая ночь. Мы уже вышли из области пассатов, и Призрак теперь еле подвигался вперед. Я взял под мышку свою подушку и одеяло и вышел на палубу.

Когда я проходил между Гэрисоном и компасом, который находился у самой крыши каюты, я заметил, что Гэрисон на три румба уклонился от курса. Думая, что он спить и желая спасти его от выговора, если не чего-нибудь похуже, я заговорил с ним. Но он не спал. Его глаза были широко раскрыты. Он, казалось, был чем-то очень возбужден и даже не могь ответить мые.

— В чем дело, — спросип я. — Вы больны?

Он покачал головой и глубоко вздохнул, как бы пробуждаясь от глубокаго сна.

— В таком случае, лучше держитесь курса, — сказал я укоризненно.

Он повернул на несколько румбов; я снова взял свои вещи и собирался итти, но вдругь заметил какое-то движение на юте; всмотревшись, я увидел, что чья-то жилистая рука цепко хватается за край борта; затем рядом с нею появилась вторая рука. Я остолбеыел от изумления. Что за гость являлся к нам из морской глубины? Кто бы это ни был, я знал, что он карабкается на борт по веревке лота. Я увидел голову, мокрые волосы и затем… глаза и лицо Волка Ларсена. На его правой щеке виднелась кровь, которая текла из раны на голове.

Он быстро перепрыгнул через борт и бросил быстрый взгляд на рулевого. Морская вода потоками струилась с него. Она даже слегка плескалась, что на минуту отвлекло мое внимание. Когда он сделал шаг по направлению ко мне, я инстинктивно отшатнулся, ибо я видел в его глазах смерть.

— Ничего, Гёмп, не бойтесь, — сказал он пониженным голосом. — Где боцман?

Я отрицательно поначал головой.

— Иогансен! — позвал он тихо. — Иогансен!

— Где он? — спросил он, обращаясь к Гэрисону.

Молодой парень, казалось, уже пришел в себя, потому что довольно внятно ответил:

— Я не знаю, сэр. Я видел, что он пошел на бак несколько минуть тому назад.

— Я тоже пошел с ним на бак. Но вы ви дите, что я теперь пришел с другой стороны. Вы можете объяснить это?

— Вы, должно-быть, были за бортом, сэр?

— Не посмотреть ли мне в «третьем классе», сэр, он может быть там? — спросил я.

Волк Ларсен отрицательно покачал голо вой. — Вы его там все равно не найдете, Гёмп. Впрочем достаточно и вас. Пойдемте. Оставьте пока вашу постель.

Я последовал за ним. На судне все было тихо.

— Эти проклятые охотники, — сказал он, — так обленились, что не могут выстоять даже четырехчасовую вахту.

На баке мы нашли трех спящих матросов. Он повернул их головы и посмотрел им в лица. Это и были вахтенные; обыкновенно в хорошую погоду вахтенные спали, за исключением старшаго, рулевого и сторожевого.

— Кто из вас сторожевой? — спросил Лар сен.

— Я, сэр, — ответил с легкой дрожью в голосе Голиок, один из матросов. — Я задремал, сэр, только сию минуту. Мне очень жаль, сэр. Это никогда больше не повторится.

— Вы что-нибудь слышали или видели ва палубе?

— Нет, сэр, я…

Но Волк Ларсен, презрительно фыркнув, повернулся и ушел, оставив в недоумении оторопелаго матроса, который никак не мог поверить, что так легко отделался.

— Тише теперь, — предупредил меня шопотом Волк Ларсен, нагибаясь, чтобы спуститься в люк кубрика. Я последовал за ним с замирающим сердцем.

Была пролита кровь, и не по своей же прихоти Волк Ларсен очутился за бортом с пробитой головою. К тому же и Иогансен куда-то исчез… Я в первый раз спускался в кубрик и никогда не забуду впечатления, которое он на меня произвеп. Он находился непосредственно на самом носу шхуны и имел форму треугольника, по трем стенам котораго стояли койки в два ряда; всего их было двенадцать. Он был не больше передней моей квартиры, но в нем были ску чены двенадцать человек, которые там и ели, и спали, и проводили значительную часть суток. Моя спальня дома была невелика, но она свободно могла вместить двенадцать таких кубриков, а, принимая во внимание высоту, то й все двадцать.

В кубрике пахло чем-то кислым и затхлым, и при слабом свете качающейся морской лампы я увидел, что стены были густо увешаны мор скими сапогами, непромокаемыми плащами и одеждой всех сортов, чистой и грязной. Все это качалось взад и вперед при каждом качании судна и производило звук, похожий на шелест деревьев. По временам сапог с глухим стуком ударялся о стену; и хотя волнение было сравнительно ничтожно, тем не менее слышался безпрерывный скрип досок и переборок и шум воды под самым полом.

Но спящие не слышали ничего этого. Их было восемь человек, и в теплом, спертом воздухе стоял стон от их храпа, вздохов и нечленораздельнаго бормотания, сопровошдающих обык новенно сон человека-животнаго… Но спали ли они? И все ли спали? Чтобы узнать это, Волк Ларсен применил испытание, напомнившее мне одну новеллу Бокаччио.

Ларсен снял морскую лампу из ея качаю щейся подставки и передал ее мне. Затем он начал осмотр с первых коек. На верхней из них лежал Уфти-Уфти, канака, великолепный моряк, прозванный так своими товари щами. Он спал, лежа на спине, и дышал тихо как женщина. Одна рука у него была под го ловой, другая лежала поверх одеяла. Волк Ларсен взял его за руку и стал считать пульс. Канака, проснулся так же спокойно, как и спал. Тело его не шевельнулось, только большие, черные глаза широко открылись и, не мигая, смотрели в наши лица. Волк Ларсен приложил папец к губам в знак молчания, и глаза снова закрылись. На нижней койке лежал Луис, толстый, горячий и потный, и спал самым добросовестным образом. Пока Волк Ларсен держал его руку, он пошевелился и повернулся на бок и забормотал что-то нелепое и непо нятное.

Убедившись в том, что и он действительно спал, Волк Ларсен прошел к следующим двум койкам, и при свете лампы мы увидали, что их занимали Лич и Джонсон.

Волк Ларсен нагнулся к нижней койке, чтобы пощупать пульс Джонсона, а я стоял рядом и держал лампу; вдруг над верхней койкой показалась голова Лича. Он внимательно смотрел, что делается внизу, и, должно-быть, угадал хитрость Волка Ларсена и тотчас же понял верность его способа разследования, ибо в ту же минуту лампа была выбита из моих рук, и кубрик погрузился в абсолютную тем ноту. Лич в тот же момент спрыгнул прямо на Волка Ларсена.

Послышалось яростное хрипение Волка Лар сена и кровожадное рычание Лича. Джонсон, должно-быть, тотчас же присоединился к нему, и я понял, что его покорное, угодливое поведение на палубе в течение последних дней было только хитростью.

Я был так испуган этой дракой в темноте, что у меня не хватило духу даже подняться на лестницу. Я снова почувствовал мучительное сжатие желудка, которое появлялось у меня всегда, когда я видел физическое насилие. Хотя я ничего и не видел, но зато слышал мягкие, глухие удары кулаков по телам, глухое падение тел, тяжелое дыхание, возню, вскрикивание от боли.

В заговоре убить капитана и боцмана, вероятно, принимали участие многие, ибо по звукам я мог догадаться, что к Личу и Джонсону быстро присоединились другие товарищи.

— Дайте поскорее нож! — вскричал Лич.

— Бей его по голове! Надо размозжить ему голову! — послышался крик Джонсона.

После перваго рычанья Волк Ларсен не издал больше ни звука. Он молча и мрачно боролся за свою жизнь. Его положение было без надежно; его с самаго начала повалили на пол, и, несмотря на всю свою чудовищную силу, он не мог подняться.

Меня самого тоже придавили их копошащияся тела, при чем порядком таки ушибли, но мне удалось влезть в пустую нижнюю койку и таким образом уйти с дороги.

— Товарищи, сюда! Теперь он не уйдет! — услышал я голос Лича.

— Кто? — спрашивали те, которые действительно спали и которые, проснувшись, не пони мали, что происходить вокруг.

— Подлый боцман, — задыхаясь от усилия, лукаво отвечал Лич.

Этот ответ был встречен криками радости, и с этого момента на Волка Ларсена навалилось семь сильных людей (я думаю, что Луис не принимал участия в свалке).

— Эй, что там у вас? — услышал я вдруг голос Латимера, который кричал сверху, не решаясь спуститься в этот ад, бушевавший в темноте.

— Даст ли мне кто-нибудь нож? Дайте же скорее! — молил Лич.

Сама многочисленность нападавших была при чиной безпорядка. Она парализовала их усилия, в то время, как Волк Ларсен медленно, но безпрестанно, подвигался к своей цели — к лестнице. Хотя было совершенно темно, но по звукам я угадывал, что он достигает ея. Никто, кроме истиннаго гиганта, не мог совершить того, что совершил он. Мало-по-малу, благодаря своей чудовищной силе, он сумел подняться на ноги, хотя семь человек тянули его вниз, и затем со ступеньки на ступеньку, борясь руками и ногами, он выполз таки наверх. Последнюю стадию борьбы я уже видел: Латимер достал, наконец, фонарь и держал его так, что свет его озарял всю внутренность кубрика. Волк Ларсен был уже почти на верху, но я не видел его; зато мне хорошо была видна живая кисть людей, уцепившихся за него. Они копошились вокруг него, словно какой-то огромный, многоногий паук, который качался взад и вдеред вместе с мерными качаниями судна. Мало-по-малу, с длинными промежут ками, вся масса поднималась вверх. Однажды она покачнулась и чуть не упала назад, но затем снова крепко уцелилась и снова стала подниматься вверх.

— Кто это? — вскричал Латимер.

При свете фонаря я увидел его испуганное лицо в отверстии люка.

— Ларсен, — услышал я глухой голос из массы.

Латимер протянул вниз свою свободную руку; навстречу потянулась другая рука и уцепилась за нее. Латимер потянул — вся масса быстро поднялась на две ступеньки. Затем дру гая рука Волка Ларсена достала край люка и уцепилась за него. Кисть человеческих тел продолжала еще качаться на лестнице, матросы крепко цеплялись за своего убегающаго врага. Но затем они начали отпадать, их толкали об острый край люка, пинали ногами, который теперь стали снова могучими. Лич отстал последним, упав навзничь с верхушки лестницы на головы и плечи своих товарищей, копошив шихся внизу. Волк Ларсен и фонарь исчезли, и мы остались в темноте.