II

Мне казалось, что меня, качая, несет в безграничном пространстве. Вспыхивали огоньки и с шумом проносились мимо меня. Я знал, что это были звезды и блестящия кометы, которыя сопровождали мой полет между солнцами. Когда я достигал границы своего качания и готовился качнуться назад, большой гонг с треском звонил над моей головою. Я безконечно долгое время наслаждался своим страшным полетом, но вот ритм моего качания стал делаться короче и короче. Меня стало резко бросать из стороны в сторону; я с трудом мог переводить дыхание, так стремительно несло меня в бездну. Гонг звонил все чаще и яростнее. Я стал ждать его ударов с неописуемым страхом. Затем меня, кажется, стали волочить по колючему песку, белому и раскаленному солнцем. Это вызвало у меня чувство невыносимой боли. Моя кожа мучительно коробилась от жара. Гонг уныло звонил. Вспыхивавшие огоньки проносились мимо меня в непрестанном потоке, точно весь звездный мир тоже уносился в какую-то бездну. Я судорожно вздохнул и открыл глаза. Два человека стояли на коленях возле меня и работали надо мной. Могучим ритмом моего качания — было просто вздымание и опускание судна на волнах океана. Ужасный гонг изображала собою медная кастрюля, висейшая на стене, которая при каждом качании судна билась о стенку и дребезжала. Жгучий, колючий песок оказался руками человека, растиравшаго мою обнаженную грудь. Я съежился от боли и приподнял голову. Моя грудь была соверщенно багровая и капельки крови выступали из-под содранной и воспаленной кожи.

— Хватит, Ионсон, — сказал один из незнакомцев. — Разве не видишь, что ты почти содрал с джентльмэна кожу?

Человек, котораго назвали Ионсоном, с лицом типичнаго скандинава, перестал тереть меня и неловко поднялся на ноги. Тот, что заговорил с ним, был несомненно лондонец; у него было правильное, красивое, женственное лицо, указывавшее, что этот человек впитал в себя порочную атмофсеру предместья вместе с молоком матери. На голове у него был грязный, белый колпак, а вокруг его слабых бедер был повязан грубый, грязный мешок; все это вместе указывало на то, что он был поваром в той необыкновенно грязной судовой кухне, в которой я в данный момент находился.

— Ну, как вы себя чувствуете, сэр? — спросил он с угодливой улыбкой, которая может выработаться только поколениями людей, привыкших получать «на чай».

В ответ я с трудом приподнялся и сел, а Ионсон помог мне стать на ноги. Бренчанье кастрюли страшно действовало мне на нервы. Я не мог собрать своих мыслей. Держась за деревянную обшивку стены — при чем жирная грязь, которой она вся была покрыта, заставила меня содрогнуться от отвращения, — я добрался до раздражавшей меня кастрюли, снял ее с крючка и бросил ее в ящик с углем.

Повар насмешливо улыбнулся при таком проявлении нервности, и, всунув в мою руку кружку с дымящимся напитком, сказал:

— Пейте, это вам поможет.

Это было тошнотворное варево — судовое кофе, но теплота его была живительна. Глотая эту подозрительную жидкость, я посмотрел на свою ободранную, окровавленную грудь и обратился к скандинаву.

— Благодарю вас, мистер Ионсон, — сказал я; — но вам не кажется, что ваши усилия были черезчур энергичны?

Он понял упрек и стал разсматрйвать свою ладонь. Она была необыкновенно мозолистая. Я провел рукой по ея твердым выпуклостям и стиснул зубы, вспомнив, какое ужасное ощущение производило их трение по моей коже.

— Мое имя Джонсон, а не Ионсон, — сказал он медленно, но без всякаго иностраннаго акцента [ 1 ].

В его голубых глазах я увидел мягкий упрек и в то же время робкую искренность и мужество, что тотчас же расположило меня к нему.

— Благодарю вас, мистер Джонсон, — поправился я и протянул ему руку.

Он засмеялся, неуклюже и застенчиво переступая с ноги на ногу, но затем вдруг схватил мою руку и сердечно потряс ее.

— Есть у вас какое-нибудь сухое платье, которое я мог бы надеть? — спросил я кока.

— Есть, сэр, — ответил он с живостью. — Я побегу вниз и посмотрю свой гардероб, если вы только ничего не имеете, сэр, против моего платья.

Он нырнул, или, вернее, выскользнул в дверь кухни с такой быстротой и угодливостью, что меня поразила не столько его кошачья ловкость, сколько необыкновенное свойство скользить, точно он весь был вымазан маслом. На самом деле, как я потом узнал, это свойство было самым выдающимся качеством его натуры.

— А где я нахожусь? — спросил я Джонсона, в котором я совершенно верно угадал матроса. — Что это за судно и куда оно идет?

— Оно идет мимо островов Фараллонов, направляясь к юго-западу, — ответил он медленно и методично, точно следя за своими выражениями и придерживаясь порядка моих вопросов. — Эта шхуна Призрак, она отправляется в Японию на котиковые промыслы.

— А кто капитан? Я должен сейчас же видеть его, как только переоденусь.

Джонсон почему-то смутился и отвечал не сразу.

— Имя капитана Волк Ларсен, по крайней мере, так зовут его на судне. Но вы лучше говорите с ним помягче. Он зол сегодня; боцман… — но он не докончил. В кухню проскользнул повар.

— Вы лучше проваливайте отсюда, Ионсон, — сказал он. — А то вы понадобитесь старику на палубе, а он не в таком настроении сегодня, чтобы спокойно ждать вас.

Дшонсон послушно направился к двери, но многозначительно подмигнул мне за спиной повара, как бы для того, чтобы подчеркнуть значение своих слов о необходимости говорить с капитаном помягче.

Кок принес одежду; она была ужаснаго вида: вся заскорузлая от грязи и с ужасным запахом.

— Она была мокрая, сэр, и сушилась, — объяснил он. — Но вы побудете в ней только до тех пор, пока я высушу вашу перед огнем.

Держась за деревянную обшивку стены и качаясь вместе с кораблем, я кое-как, с помощыо повара, натянул на себя грубую, шерстяную фуфайку. Я невольно ежился от ея колючаго прикосновениа, к моему телу. Он ваметил это и со сладкой улыбкой сказал:

— Я надеюсь, что вам никогда больше в жизни не придется носить подобной одежды, сэр, потому что у вас нежная, тонкая кожа, как у женщины. Я сейчас же догадался, что вы джентльмэн, как только взглянул на вас.

Я не взлюбил его с перваго же взгляда, и, когда он помогал мне одеваться, эта неприязнь еще усилилась. Было что-то отвратительное в его прикосновении. Я съеживался, когда его рука дотрагивалась до меня. Я спешил скореф выйти на свежий воздух еще потому, что из разных кипящих и булькающих на печке горшков исходил невыносимо противный запах. Кроме того, мне нужно было видеть капитана, чтобы поговорить с ним о том, как мне переправиться на берег. Повар, ни на минуту не умолкая, облек меня в дешевую ситцевую рубаху с разорванным воротником и какими-то пятнами на груди, которыя я принял за плохо смытую кровь. На ноги я натянул бумажные, синие, вылинявшие рабочие штаны, одна штанина которых была на десять дюймов короче другой, и пару грубых башмаков.

— Кого же я должен поблагодарить за доброту? — спросил я, когда был уже в полном наряде, т. е. когда у меня на голове была крохотная детская шапочка, а на плечах, вместо пиджака, грязная, бумажная, полосатая куртка, которая еле доходила мне до талии, и рукава которой хватали мне только до локтей. Повар скромно выпрямился с угодливой улыбочкой на лице. Благодаря опыту с лакеями на атлантических пароходах, я готов был поклясться, что он ожидает от меня подачку. Теперь, когда я вполне понимаю эту тварь, я знаю, что его игра была совершенно безсознательна. Это были просто наследственныя угодливость и подобострастье.

— Мое имя Могридж, сэр, — сказал он, и его женственное лицо расплылось в слащавую улыбку. — Томас Могридж, сэр, к вашим услугам.

— Хорошо, Томас, — сказал я. — Я вас не забуду, когда моя одежда высохнет.

Его лицо просветлело и глаза блеснули.

— Благодарю вас, сэр, — сказал он с смиренной благодарностью в голосе.

Тотчас же дверь открылась, он отступип в сторону, и я вышел на палубу. Я еще чувствовал слабость от долгаго пребывания в воде. На меня налетели порывы ветра; я пошатнулся и кое-как добрел по движущейся подо мной палубе до каюты, за которую и ухватился. Шхуна так и ныряла по могучим волнам Тихаго океана. Если она идет на юго-запад, как сказал Джонсон, то ветер, соображал я, дует с юга. Туман исчез, и солнце ярко сверкало на зыбкой поверхности воды. Я посмотрел на запад, где должна была находиться Калифорния, но ничего не увидел, кроме низко разстилавшагося тумана — того самаго тумана, который был причиной гибели Мартинеца, и благодаря которому я попал в мое настоящее положение. На север от нас, и не очень далеко, виднелась группа голых скал, поднимавшихся из моря, на которых я мог раэличить маяк. На юго-западе, почти в нашем курсе, я увидел туманное очертание треугольных парусов какого-то судна.

Окончив обзор горизонта, я стал разсматривать то, что непосредственно окружало меня. Прежде всего я подумал, что человек, потерпевший кораблекрушение и только что вырвавшийся из объятий смерти, заслуживает больше внимания со стороны окружающих, чем я это заметил по отношению к себе.

Кроме матроса, стоявшаго у руля и глядевшаго на меня с любопытством из-за крыши каюты, я не привлекал ничьего внимания.

Все, повидимому, интересовались тем, что делалось на средине судна. Там, на люке, лежал навзничь какой-то очень крупный человек. Он был одет, но рубаха на груди была широко раскрыта и разорвана. Однако на груди не было видно ничего особеннаго, она только была покрыта густыми черными волосами, походившими на собачью шерсть. Его лицо и шею закрывала черная борода с пробивавшейся кое-где сединою; борода должно быть была жесткая и пышная, но сейчас она была всклокочена и грязна и с нея текла вода. Глаза его были закрыты, и он, повидимому, был без сознания; но его рот был широко раскрыт, и грудь тяжело вздымалась, как-будто он задыхался и с трудом втягивал дыхание. Один матрос от времени до времени методично опускал привязанное к веревке ведро в океан, набирал воды, вытягивал ведро наверх и выплескивал его содержимое на распростертую на палубе фигуру.

Вдоль судна шагал, свирепо жуя кончик сигары, тот самый человек, случайный взгляд котораго, упав на меня, спас меня от смерти. Он бьл, вероятно, пяти футов и десяти или десяти с половиною дюймов росту, но в глаза бросался не его рост, а его необычайно могучая фигура. И хотя он был очень плотно сложен, и у него были широкия плечи и богатырская грудь, однако его фигура не производила впечатления громоздкой и тяжелой. Чувствовалось, что он весь состоит из мускулов, словно горилла. Но это не значит, что его наружность тоже напоминала гориллу. Мне хочется этим сравнением только указать, что он производил впечатление необычайной силы. Это была та сила, с которой мы привыкли связывать представление вообще о чем-то примитивном: о диких животных, например, или о наших прототипах пещернаго периода; сила дикая, свирепая, чрезвычайно активная; казалось, что в него заложено чрезвычайно много той первоначальной энергии, из которой получились все многообразныя формы жизни.

Таково было мое первое впечатление о человеке, который ходил взад и вперед по палубе. Он твердо держадся на ногах; его ноги уверенно ступали по палубе; все движения его мускулов, от тяжелаго вздымания груди до сжимания губами сигары, были очень решительны и, казалось, исходили из чрезмерной, подавляющей силы. Однако, хотя каждое его движение было проникнуто необычайной силой все же казалось, что внутри у него скрывалась еще большая сила, которая спала, но могла возстать каждый момент, страшная и разрущительная, как ярость льва, или как бушевание бури.

Кок высунул голову из дверей кухни и, ободряюще улыбаясь мне, показывал пальцем на человека, который ходил взад и вперед по палубе. Он таким образом хотел дать мне понять, что это и есть капитан, «старик» как называл его он, человек, с которым мне надо было поговорить относительно моей переправы на берег. Я уше сделал шаг вперед, чтобы покончить с делом, которое, как я думал, должно было быть решено в течение каких-нибудь пяти минут, но остановился, ибо у лежавшаго на земле несчастнаго начался особенно сильный припадок удушья. Он конвульсивно корчился и извивался. Подбородок, с мокрой, черной бородой поднялся вверх, спинные мускулы напряглись, и грудь расширилась в инстинктивном усилии глотнуть побольше воздуху. Я знал, что под его бородою кожа, которую совершенно не было видно, стала красно-багровой.

Капитан, или Волк Ларсен, как называла его команда, перестал ходить и стал смотреть на умирающаго человека. Последняя борьба за жизнь была так бурна, что матрос, поливавший его водой, тоже остановился и с любопытством смотрел на него, а вода из ведра тоненькими струйками бежала на палубу. Умирающий выбивал пятками дробь по люку, вытягивал ноги, напрягая все свои силы, и мотал головою из стороны в сторону. Затем его мускулы разжались, голова перестала мотаться, и вздох, как бы глубокаго облегчения. вырвался из его груди.

Нижняя челюсть его опустилась, и верхняя губа приподнялась, обнажив два ряда черных от табаку зубов. Казалось, что черты его застыли в дьявольской усмешке по отношению к оставленному им миру, который он все-таки перехитрил.

Затем случилось нечто совершенно неожиданное. Капитан вдруг набросился на мертваго с бранью. Ругательства и проклятия непрерывным потоком посыпались с его уст. И это были не какия-нибудь безсмысленныя или просто неприличныя ругательства; нет, каждое слово было изысканным богохульством, а слов было очень много. Они вылетали из его рта с таким треском, как электрическия искры. Я никогда ничего подобнаго не слыхал в своей жизни и даже не мог себе представить, чтобы такая брань была возможна. Так как я сам любил и всегда искал сильныя выражения и красивые, энергичные обороты речи, то я, больше чем все другие слушатели, мог оценить с чисто художественной стороны необыкновенную выразительность, силу и абсолютное богохульство его метафор. Причиной этого гнева, насколько я мог понять, было то, что этот человек, который был боцманом судна, загулял при отъезде из Сан-Франциско и затем имел глупость умереть в самом начале путешествия, оставив Волка Ларсена без боцмана.

Лишнее говорить, по крайней мере, моим друзьям, что я все-таки был глубоко шокирован. Ругательства и грубость всегда были мне глубоко противны. Я чувствовал себя отвратительно, сердце у меня билось и меня тошнило. Смерть всегда соединялась в моем представлении с торжественностью и достоинством. Она мне всегда представлялась мирной и освященной мистическими таинствами. Но смерть тяжелая, мучительная и грязная была мне совершенно незнакома. Как я сказал, хотя и я оценил силу и выразительность ужасных богохульств, которыя исходили из уст Ларсена, но тем не менее я был глубоко возмущен. Жгучий поток проклятий, казалось, мог вызвать гримасу даже на лице трупа. Но мертвец остался равнодушен ко всему. Он продолжал усмехаться насмешливо и презрительно. Он все-таки был истинным хозяином положения.