I

Я собственно не знаю, с чего начать, хотя иногда я в шутку обвиняю во всем Чарли Фурусета. Он нанимал около Сан-Франциско дачу, под сенью горы Тамалпайс, но жил в ней только зимние месяцы, когда отдыхал и читал Шопенгауэра и Ничше. Лето же, он предпочитал потеть в жарком, пыльном городе и работать без устали. Если бы у меня не было привычки ездить к нему каждую субботу и оставаться до понедельника, то в одно январьское утро я не очутился бы в воде залива Сан-Франциско.

Я знал, что Мартинец новый и вполне надежный пароход, совершавший свой четвертый или пятый рейс между Сан-Франциско и Саусалито. Опасность заключалась лишь в густом тумане, который точно пеленою застилал залив, но о гибельности котораго я, как житель суши, не имел достаточно яснаго представления. Я припоминаю, что я, в восхищении от погоды, выбрал себе место на носу парохода, на верхней палубе, прямо под рубкой, и таинственность тумана только возбуждала мою фантазию. Дул свежий ветер, и некоторое время я был в полном одиночестве, окруженный сырою мглой, но смутно сознавал присутствие рулевого и капитана в стеклянной рубке надо мною.

Я помню, что я думал о великих преимуществах разделения труда, которое избавляло меня от необходимости изучать туманы, ветры, приливы и навигацию, когда мне нужно было навестить своего друга, жившаго по ту сторону залива. Это хорошо, что люди специализируются, размышлял я. Специальных знаний капитана и лоцмана достаточно для многих тысяч людей, которые так же мало знают море и навигацию, как и я. С другой стороны, вместо того, чтобы тратить свои силы на изучение множества отраслей. знания, я могу сконцентрировать их на немногих из них; на изучении, например, того, какое место занимает Поэ в американской литературе, о чем, между прочим, трактует моя статья, помещенная в последнем номере Атлантика. Когда я вступил на пароход, я в общей каюте заметил толстаго господина, читавшаго Атлантик, открытый как раз на моей статье. И в этом опять-таки было разделение труда: специальныя познания капитана и лоцмана позволяли толстому господину знакомиться с моими специальными изследованиями о Поэ в то время, как они его перевозили из Саусалито в Сан-Франциско.

Мои размышления прервал какой-то господин с красным лицом, который, хлопнув дверью каюты, вышел на палубу. Он бросил взгляд на рубку и на будку лоцмана, оглядел туман, громко стуча прощелся по палубе (у него очевидно были искусственныя ноги) и остановился возле меня, широко разставив ноги. На лице его было выражение полнейшаго наслаждения, и я не ошибся, предположив, что он провел свою жизнь на море.

— Отвратительная погода; вот такие-то туманы заставляют людей стареть раньше времени, — сказал он, кивнув головою в сторону лоцманской будки.

— А я и не предполагал, чтобы это может так действовать на нервы, — ответил я. — Мне кажется, что все это просто, как азбука. Они знают направление по компасу, знают разстояние и скорость судна. Я бы сказал, что их действия определены с математической точностью.

— Азбука! Математичеекая точность! — фыркнул он, глядя на меня с удивлением. — А течение, которое проходит через Золотыя Ворота? — спросил, или, вернее, прокричал он. — А скорость прилива? А ветер? Послушайте-ка! Слышите колокол буйка… и мы прямо идем на него!.. Видите они сворачивают.

Из тумана донесся печальный, похоронный звук колокола, и лоцман с большой поспешностью завертел штурвал. Звук колокола, который раздавался прямо перед нами, теперь звучал со стороны. Наш собственный гудок хрипло гудел и, от времени до времени, до нас доносились из тумана другие гудки.

— Это какой-то пароход, — сказал мой собеседник, имея в виду гудок, раздававшийся справа. — А, вот!.. Вы слышите? Это ручной свисток. Наверное какая-нибудь шхуна… Берегитесь, госпожа шхуна! Ах, я так и думал…

Гудки невидимаго парохода следовали за гудками, и свисток шхуны испуганно звучал в ответ.

— А теперь они почтительно раскланиваются друг с другом и стараются разойтись, — заметил краснолицый человек, когда замолкли поспешные гудки и свистки.

Его лицо сияло и глаза блестели от возбуждения, когда он переводил на членораздельный язык разговор свистков и сирен.

— Вот паровая сирена проходит налево от нас. А слышите вот этого молодчика, у котораго точно лягушка застряла в горле? Это паровая шхуна, которая, насколько я могу судить, ползет в залив против течения.

Пронзительный, резкий свисток, как полоумный шел прямо на нас и раздавался совсем близко. На Мартинеце зазвонили в гонг. Колеса нашего парохода стали замедлять свое движение, их пульсирующий звук замолк, но через минуту они снова задвигались. Маленький пронзительный свисток, похожий на стрекотанье кузнечика среди рева огромных животных, прозвучал уже с другой стороны и быстро стал слабеть в тумане. Я взглянул на своего собеседника, приглашая его разъяснить, что это было.

— Это один из этих дьявольских паровых катеров, — сказал он. — Я почти сожалею, что мы не потопили эту каналыо! Они всюду шныряют, доставляя массу безпокойства рулевым. А что толку в них? Какой-нибудь осел садится на такой катер и гонит его прямо к чорту, свистя изо всех сил, чтобы весь свет знал, кто он и куда прет и чтобы сторонились его, потому что сам он ни смотреть ни сторониться не умеет. Он идет! И поэтому вы должны беречься! Дорогу ему! Он даже не понимает, что значит обыкновенное приличие!

Мне было очень забавно смотреть на его неожиданный гнев и, пока он в негодовании ходил взад и вперед по палубе, я стал размышлять о романтичности тумана. В самом деле туман таинственным покровом обволакивал всю землю, а люди, неся на себе проклятие, заставляющее их неустанно стремиться к работе, двигали своих коней из железа и дерева среди окружавшей их тайны, нащупывая себе дорогу сквозь невидимое и обмениваясь доверчивыми криками в то время, как их сердца сжимались от страха и неуверенности.

Голос моего спутника возвратил меня к действительности.

— Алло! кто-то идет на нас, — говорил он. И слышите? Он идет очень быстро… И прямо на нас. Он наверное нас еще не слышал. Ветер дует с другой стороны.

Свежий ветер дул прямо на нас, и я ясно разслышал гудок сирены почти прямо перед нами.

— Это пароход? — спросил я.

Он кивнул головой и прибавил:

— Иначе он не летел бы сломя голову. Они безпокоятся там, наверху.

Я взглянул наверх. Капитан высунулся из лоцманской будки и пристально вглядывался в туман, как-будто силой своей воли хотел проникнуть в его тайну. Его лицо было встревожено, так же как и лицо моего спутника, который стал у борта и напряженно глядел туда, откуда доносились гудки.

Затем все случилось с необыкновенной быстротою. Туман как-будто разсекли клином на две части, и из него показался нос парохода.

Я разглядел на нем лоцманскую будку и высунувшагося из нея человека с белой бородой. Он был одет в синий мундир и, помнится, что он был очень спокоен. Это спокойствие при данных обстоятельствах было ужасно. Он видел перед собою неизбежный удар рока и только старался предугадать его силу. Высунувшись из своей будки, он холодно и пытливо посмотрел поверх нас как бы для того, чтобы с точностью определить место столкновения, не обращая внимания на нашего лоцмана, который, побледнев от бешенства, кричал ему: «Ну, вот, наделали!.. Вы теперь довольны?!»

— Схватитесь за что-нибудь и держитесь, — сказал мне мой краснолицый собеседник. Вся его шутливость исчезла, и он, повидимому, тоже проникся сверхъестественным спокойствием. — Вы слышите, как кричат женщины, — сказал он мрачно, почти с горечыо, как-будто ему приходилось уже бывать при подобных обстоятельствах.

Пароходы столкнулись прежде, чем я успел последовать его совету. Мы, должно быть, получили удар прямо в средину судна, ибо я не видел ничего, и встречный пароход прошел вне моего поля зрения. Мартинец резко накренился на бок и в тот же момент послышался треск ломавшагося дерева. Меня сбросило ничком на палубу, и прежде чем я успел вскочить на ноги, я услышал крики женщин. Я никогда еще не слышал таких ужасных криков, и у меня волосы стали дыбом от ужаса. Я вспомнил, что в каюте были сложены спасательные круги и побежал туда, но у дверей меня отбросила назад толпа мужчин и женщин, бросившаяся на палубу. Что случилось в следующие затем моменты, я в точности не помню. Помню только, что я стаскивал спасательные пояса с крючков, на которых они висели, в то время как мой краснолицый спутник надевал их на истерически кричавших женщин. Припоминаю также неровно зазубренные края пролома с одной стороны каюты сквозь который клубился туман; пустые бархатные диваны с оставленными на них пакетами, саквояжами, зонтиками и плащами; помню толстаго господина, который читал мою статью и который теперь с пробковым поясом вокруг талии и с журналом в руке, спрашивал меня монотонно и настойчиво, думаю ли я, что есть опасность, и, наконец, особенно ясно помню кричавших и визжавших женщин.

Эти крики больше всего действовали мне на нервы. Они действовали на нервы также и краснолицему человеку, ибо перед моими глазами проносится еще одна картина, которая никогда не изгладится из моей памяти: толстый господин засовывает журнал в карман своего пальто и с любопытством оглядывается вокруг; безпорядочная толпа женщин с перекошенными, бледными лицами и открытыми ртами визжит, как хор грешников в аду, а мой случайный спутник, с багровым от гнева лицом, простирает руки над их головами, точно готовясь поразить их громом и кричит: «Замолчите! Да замолчите же!»

Помню, что эта сцена вдруг заставила меня расхохотаться; всеобщая истерика охватила и меня; ведь это были женщины близкия мне по духу, как моя мать и сестры, и оне были охвачены страхом смерти и не хотели умирать. И я помню, что звуки, которые оне издавали, напомнйли мне визжанье поросят под ножом мясника, и мне стало страшно от яркости этой аналогии. Эти женщины, способныя на самыя высшия эмоции, на нежнейшую симпатию, стояли сейчас с открытыми ртами и визжали, и кричали… Оне хотели жить, но оне были безпомощны, как мыши в мышеловке, и потому оне кричали…

Ужас этого зрелища погнал меня на палубу. Я почувствовал тошноту и присел на скамью. Я смутно видел людей, бегавших мимо меня, перекрикивавшихся и спускавших в воду лодки. Все происходило так, как описывались подобныя сцены в книгах. Блоки не действовали. Одна лодка, спущенная вниз без втулок и нагруженная женщинами и детьми сейчас же наполнилась водою и перевернулась. Другую лодку спустили только одним концом, другой так и остался висеть в талях. Таинственнаго парохода, который наскочил на нас, совершенно не было видно, хотя вокруг меня говорили, что он несомненно посылает лодки к нам на помощь.

Я спустился на нижнюю палубу. Мартинец быстро погружался в воду. Некоторые пассажиры прыгали за борт. Другие, которые были уже в воде, просили, чтобы их взяли обратно на борт, но никто не обращал на них внимания. Вдруг раздался крик, что мы идем ко дну. Я поддался панике и вместе с толпой бросился к борту парохода. Как я очутился в воде, я не помню, хотя помню, что тотчас же понял, почему те, что были в воде, просились обратно на пароход. Вода была холодна, так холодна, что все тело ныло. Когда я погрузился в нее с головой, то меня ожгло как огнем. Она замораживала до мозга костей. Это было объятие смерти. Я невольно ахнул от страха и неожиданности и наполнил свои легкия водой, прежде чем спасательный пояс успел вынести меня на поверхность. Во рту у меня было солоно, словно я наглотался соли, и в горле и легких меня душила какая-то едкая горечь.

Но холод был ужаснее всего. Я чувствовал, что могу прожить только еще несколько минут.

Люди барахтались вокруг меня, и я слышал что они что-то кричали один другому. Я услышал также шум весел. Очевидно, тот пароход спустил свои лодки.

По мере того, как время шло, я удивился, что я все еще жив. Я совершенно не чувствовал своих ног, в то время как пронизываюший холод подбирался к моему сердцу и сжимал его в своих ледяных объятиях. Небольшия волны с злобными, пенящимися хребтами безпрестанно окатывали меня и наполняли мне рот; я захлебывался.

Шум становился все отдаленнее, хотя я слышал последний взрыв отчаянных криков и понял, что Мартинец пошел ко дну. Позже — хотя как много позже, я не имел представления — я пришел в себя, и ужас охватил меня. Я не слышал ни криков, ни зова, слышал только плеск волн в тумане. Паника в толпе, связанной общим интересом, не так ужасна, как страх, охватывающий человека, когда он находится в полном одиночестве; и такой ужас испытал теперь я. Куда меня несло течением? Краснолицый спутник сказал мне, что теперь отлив устремляется через Золотыя Ворота; значит меня несло в океан? А спасательный пояс, который меня поддерживал, разве не мог оказаться никуда не годным? Я слышал, что подобные пояса делаются из бумаги и полаго тростника и что они быстро пропитываются водой и теряют свою способность держаться на воде. А плавать я не умел. И я был совершенно один… Я сознаюсь, что безумие овладело мною, и что я стал громко кричать, как кричали женщины на пароходе, и бить по воде своими онемевшими руками.

Как долго это продолжалось, я не имею представления, ибо я потерял сознание. Когда я пришел в себя, мне казалось, что прошли целыя столетия, и я увидел почти прямо над собою поднимающийся из тумана нос какого-то судна и три треугольных паруса. Нос судна с шумом разсекал воду, вздымая белую пену и, казалось, шел прямо на меня. Я попробовал закричать, но у меня не было голоса. Нос судна разсек воду совсем возле меня, едва не задев меня и обдав мою голову водой. Затем длинный, черный бок судна стал скользить мимо меня так близко, что я мог дотронуться до него руками. Я попробовал потянуться к нему в безумном желании впиться в гладкое дерево своими ногтями, но мои руки были тяжелы и безжизненны. Я снова сделал попытку закричать, но не мог издать ни звука. Корма судна проскользнула мимо меня, низко опустившись между волн, и я увидел человека, стоявшаго у штурвала рядом с рулевым. Он спокойно курил сигару. Я заметил дым, выходивший у него изо рта, когда он медленно повернул голову и посмотрел на воду в моем направлении. Это был небрежный, непредумышленный, чисто случайный взгпяд, но от него зависела моя судьба. На лице этого человека было выражение глубокой задумчивости, и я стал бояться, что если даже его глаза остановятся на мне, то он все равно меня не заметит. Но его глаза остановились на мне и взглянули прямо в мои; он увидел меня, и, мигом подскочив к штурвалу, оттолкнул рулевого и начал быстро вертеть колесо, в то же время отдавая какия-то приказания. Судно тотчас же стало описывать широкую дугу и исчезло в тумане.

Я почувствовал, что опять теряю сознание и, собрав всю свою силу воли, попытался бороться с надвигавшимся на меня мраком. Спустя некоторое время, я услышал плеск весел, становившийся все ближе и ближе и чей-то зов. Когда голос был уже очень близко от меня, я услышал, как он сказал с раздражением: «Какого чорта вы не кричите?» Это относилось, повидимому, ко мне, но тут я погрузился в глубокий мрак.