XXI

Огорчение, которое почувствовал Волк Ларсен, когда в разговоре мы с мисс Брюстер забыли о нем, должно было как-нибудь вылиться, и козлом отпущения явился Томас Могридж.

Он остался таким же, каким был, точно так же как и его рубаха, хотя он и уверял, что переменил ее. Но этого совершенно не было заметно, а грязь и сало на кухонной плите и в горшках не указывали на то, чтобы у него появились более чистоплотный привычки.

— Я вас предупреждал, поварок, — сказал Волк Ларсен, — а теперь вы должны принять лекарство.

Лицо Могриджа побледнело под слоем грязи, и, когда Волк Ларсен позвал двух матросов и сказал, чтобы они принесли веревку, то несчастный кок вихрем вылетел из кухни и забегал по палубе, стараясь увернуться от преследовавших его матросов. Ничто не могло бы доставить матросам большаго удовольствия, чем потянуть его немного на буксире, ибо в кубрик он посылал совершенно несъедобныя помои. Погода была вполне благоприятна для такого эксперимента. Призрак едва качался на волнах, делая не больше трех миль в час, и море было совершенно спокойно. Но Могриджа это не прельщало. Весьма возможно, что он уже раньше видел, как тянули на буксире других, и это зрелище не доставило ему никакого удовольствия. К тому же вода была страшно холодна.

Как всегда в таких случаях, охотники и вахтенные, отдыхавшие внизу, явились на палубу, как только узнали о предполагавшемся развлечении. Могридж, повидимому, смертельно боялся воды и выказал такую прыткость и ловкость, какой никто не мог в нем предположить. Загнанный в правый угол юта, он, как кошка, вскочил на крышу каюты и побежал к корме. Но матросы опередили его: тогда он повернул назад, снова пробежал по крыше и спустился на палубу по трапу. Затем он снова побежал, а за ним по пятам бежал Гэрисон. Но Могридж внезапно прыгнул вверх, схватился за снасти и повис на руках. Все это случилось в один момент. Подбежал Гэрисон, но, получив удар прямо в живот, невольно застонал и упал на палубу.

Послышались рукоплескания и взрыв смеха, а Могридж, избавившись от одного преследователя, побежал обратно к корме. Он бежал так быстро, что, огибая угол каюты, он поскользнулся и упал. В это время у штурвала стоял Нильсон, кок полетел прямо ему под ноги и оба свалились на палубу; Могрижд вскочил и побежал дальше, а Нильсон так и остался лежать со сломанной ногой. Его заменил у штурвала Парсонс, и преследование продолжалось. Могридж бегал взад и вперед, вне себя от страха; матросы неслись вслед за ним с громкими криками, а охотники хохотали до упаду. На носу Могридж упал и на него навалились трое матросов; но он, как угорь, ускользнул из-под них; кровь текла у него изо рта, рубашка была изорвана в клочки, но он вскочил на ноги, бросился к снастям и быстро полез наверх, почти до верхушки мачты. С полдюжины матросов столпились на реях, при чем два из них, Уфти-Уфти и Блэк, полезли за ним дальше по тонким стальным канатам.

Это было довольно опасное предприятие, ибо им приходилось держаться только руками на высоте ста футов над палубой и при этом следить за ногами кока, который брыкался, что было мочи, пока канака, держась одной рукой, другою не схватил его за ногу. Блэк вскоре схватил его за другую ногу. Тогда все трое сплелись в один клубок и, борясь и скользя, почти упали на руки своих товарищей, ожидавших их на реях.

Воздушная битва кончилась, и Томас Могридж хныча и крича что-то невнятное, с кровавой пеной на губах был, наконец, спущен на палубу. Волк Ларсен сделал петлю на конце длинной веревки и надел ему ее подмышки. Затем кока отнесли на ют и бросили в море. Отдали сорок, пятьдесят, шестьдесят футов веревки, и когда, наконец, Волк Ларсен крикнул: «будет!» Уфти потянул веревку, и кок всплыл на поверхность.

Это было ужасное зрелище. Он не мог утонуть, но испытывал все страдания утопающаго. Призрак шел очень медленно и, когда его корма поднималась на волну, она вытягивала беднягу на поверхность воды и давала ему возможность вздохнуть; но затем она снова опускалась, веревка ослабевала и кок погружался в воду.

Я совершенно забыл о существовании Мод Брюстер и вспомнил о ней только тогда, когда она вдруг подошла ко мне. Это было ея первое появление на палубе, и оно было встречено гробовым молчанием.

— Что за причина такого веселья? — спросила она.

— Спросите капитана Ларсена, — ответил я спокойно и холодно, хотя вся моя кровь кипела при мысли о том, что ей приходится присутствовать при таком зверстве.

Она уже хотела последовать моему совету и направилась к Ларсену, когда ея взгляд упал на Уфти-Уфти, стоявшаго прямо перед нею с концом натянутой веревки в руках.

— Вы ловите рыбу? — спросила она.

Он не ответил. Его глаза, пристально устремленные в море, вдруг блеснули.

— Акула, сэр! — закричал он.

— Тяните! Живо! Беритесь все! — закричал Волк Ларсен и сам первый схватился за веревку.

Могридж у слыхал крик канака и пронзительно завизжал. Я разглядел черный плавник, с страшной быстротой подвигавшийся к нему. Когда. Могридж был уже прямо под нами, корма опустилась; черный плавник исчез на мгновение; затем вдруг сверкнул белый живот с открытой пастью, и акула сделала прыжок. Почти также быстро подскочил и Ларсен, изо всей силы дернув веревку, Тело кока выскочило из воды так же, как часть акулы. Он поджал ноги, и акула, как будто только коснувшись одной его ноги, упала обратно в воду. Но от ея прикосновения Томас Могридж громко закричал. Затем его вытащили на палубу, как свеже пойманную рыбу. Палуба быстро покрылась кровью — правая нога несчастнаго была начисто отрезана у самой щиколки. Я взглянул на Мод Брюстер. Ея лицо побледнело и глаза раскрылись от ужаса. Она смотрела не на Томаса Могриджа, а на Волка Ларсена. Он почувствовал это и с коротким смехом сказал:

— Это мужская игра, мисс Брюстер. Она нисколько грубее тех, к которым вы привыкли, но все же это только мужская забава. Акула не идет в счет. Она…

Но в этот момент Могридж, который уже увидел, что у него нет одной ноги, подполз к Волку Ларсену и вонзился ему зубами в ногу. Волк Ларсен спокойно нагнулся к коку, надавил пальцами его челюсти пониже ушей, и оне тотчас же разжались.

— Я говорил, — продолжал он, как будто ничего не случилось, — что акула не идет в счет. Она была как… как бы это сказать… ну, скажем, в роде Провидения.

Она сделала вид, что не слышала, но в ея глазах появилось невыразимое отвращение, и она повернулась, собираясь уйти. Но она успела сделать один только шаг, закачалась и протянула руку. Я подхватил ее и усадил ее на крышу каюты. Я думал, что она тотчас же лишится чувств, но она превозмогла себя.

— Надо будет сделать перевязку, мистер Ван-Вейден, — обратился ко мне Ларсен.

Я колебался. Ея губы задвигались, и хотя она не могла произнести ни слова, в глазах ея я ясно прочел просьбу.

— Пожалуйста, — наконец удалось ей шепнуть, и мне оставалось только повиноваться.

К этому времени я сталь таким ловким хирургом, что Волк Ларсен даль мне только несколько указаний и затем предоставил мне полную свободу; я, с помощью двух матросов, занялся раненым. Сам же Ларсен взялся отомстить акуле. За борт спустили толстый крюк с куском солонины и, пока я перевязывал вены и артерии, матросы вытаскивали на палубу страшное чудовище. Я его не видел, но мои помощники убегали один за другим, чтобы взглянуть что происходить у грот-мачты. Акулу в шестнадцать футов длины вытащили на палубу. Ей широко раздвинули челюсти, торчком всадили в пасть крепкую, заостренную с обоих концов палку, так что челюсти не могли закрываться. Затем вырезали и вытащили крюк, и сильное, здоровое чудовище, осужденное на медленную, голодную смерть, бросили обратно в море.