XX

Остаток дня прошел без всяких событий. Шторм покачал и помочил нас, и затем стал стихать. Три смазчика и механик, после жаркаго обмена мнений с Волком Ларсеном, были снабжены матросскими принадлежностями из судовой лавки, распределены гребцами и рулевыми к разным охотникам и отосланы на бак. Они отправились туда протестуя, но их голоса звучали не слишком громко. Они прониклись страхом к Волку Ларсену, увидев то, что произошло на их глазах, а то, что им затем разсказали на баке, совершенно отбило у них всякую охоту к неповиновению.

Мисс Брюстер, — мы узнали ея имя от механика, — все спала и спала. За ужином я просил охотников говорить тише, чтобы не разбудить ея; вышла она к нам только на следующее утро. Я хотел было, чтобы ей подавали обедать в ея каюту, но Водк Ларсен положил и на это свою тяжелую лапу.

— Кто она такая, что для нея наш столь и общество недостаточно хороши? — спросил онь меня, когда я ему сказал об этом.

Но ея появление за столом произвело довольно забавное действие. Охотники стали вдруг молчаливы, как устрицы. Только Джон Горнер и Смок не смутились, украдкой бросали на нее любопытные взгляды и даже принимали участие в разговоре. Остальные четверо опустили свои глаза в тарелки и усердно жевали, при чем их уши двигались в униссон с челюстями.

Волк Ларсен вначале говорил мало, отвечая только на вопросы, когда к нему обращались. И не потому, что он был смущен. Ничуть не бывало. Но эта женщина была для него новым типом, совсем из другого мира; таких он еще не знал и с большим любопытством присматривался к ней. Он изучал ее и почти не сводил глаз с ея лица, разве только в тех случаях, когда смотрел на ея руки или плечи. Я тоже изучал ее и, хотя я именно, главным образом, и поддерживал разговор, но чувствовал себя немного смущенным и не по себе. Он же был совершенно спокоен и вполне уверен в себе; его самоуверенность была непоколебима, и его так же мало могла смутить женщина, как буря или битва.

— А когда же мы придем в Иокогаму? — спросила она, повернувшись к нему и глядя ему прямо в глаза.

Такими образом, вопрос был, наконец, поставлен прямо. Челюсти перестали работать, уши перестали двигаться, и хотя глаза оставались устремленными в тарелки, однако все с жадностью ожидали ответа.

— Месяца через четыре, а может быть через три, если сезон закончится рано, — ответил Волк Ларсен.

Она с испугом взглянула на него и нерешительно произнесла:

— Я… я думала… мне сказали, что до Иокогамы один день пути. Но это… — она запнулась и обвела глазами угрюмыя лица, уставившияся в тарелки. — Но это неправильно, так не поступают! — сказала она в заключение.

— Этот вопрос вы должны уладить с мистером Ван-Вейденом, — ответил он, лукаво подмигнув мне. — Мистер Ван-Вейден, можно сказать, авторитет в этических вопросах. Что касается меня, то я только моряк и смотрю на дело с совершенно другой точки зрения. Возможно, что для вас несчастие, что вы должны оставаться с нами, но для нас это, конечно, большое счастье.

Он, улыбаясь, посмотрел на нее. Она опустила глаза под его взглядом, но затем снова подняла их и недоверчиво взглянула на меня. Я прочел в них молчаливый вопрос: правда ли это? Но я решил, что я должен оставаться по возможности нейтральным и ничего не отвечал.

— Что вы скажете? — спросила она меня.

— Что для вас это большое несчастье, в особенности если у вас есть дела, которыя требуют вашего присутствия в течение ближайших месяцев. Но, так как вы сказали, что вы намеревались путешествовать по Японии для поправления здоровья, то могу вас уверить, что вы нигде его так хорошо не поправите, как на борту Призрака.

Ея глаза вспыхнули от негодования и на этот раз я должен был опустить свои, и лицо мое все вспыхнуло под ея взглядом. Это было с моей стороны малодушно, но что же я мог сделать?

— Мистер Ван-Вейден и в этом отношении тоже авторитет, — со смехом сказал Волк Ларсен.

Я кивиул головой, и она, оправившись, повидимому, соображала что-то про себя.

— Не скажу, чтобы ему и теперь было чем хвастаться, — продопжал Волк Ларсен; — но все же он удивительно поправился. Вы должны были видеть его, когда он явился к нам. Более жалкаго образчика человеческаго существа трудно было себе представить. Не правда ли, Керфут?

Это непосредственное к нему обращение заставило Керфута выронить нож на пол, и он только промычал что-то в знак согласия.

— Он развил себя чисткой картофеля и мытьем посуды. Не так ли, Керфут?

Тот в ответ опять утвердительно промычал.

Взгляните на него теперь. Правда, его нельзя назвать мускулистым, но все же у него теперь мускулов гораздо больше, чем когда он явился к нам. У него также есть ноги, на которых он стоить. Теперь этому как-будто трудно поверить, но он действительно совершенно не мог стоять, когда явился к нам.

Охотники насмешливо хихикали, но она смотрела на меня с сочувствием и это вполне меня вознаграждало за злыя выходки Волка Ларсена. В самом деле, я так долго не видел ни откуда сочувствия, что был глубоко тронуть, и с этой минуты стал ея полным рабом. Но я в то же время разсердился на Волка Ларсена. Он своими иасмешками бросал вызов моему мужеству, бросал вызов тем самым ногам, который, по его словам, имелись у меня исключительно благодаря ему.

— Я, может-быть, научился стоять на собственных ногах, — сказал я в ответ. — Но мне предстоить еще научиться топтать ими других.

Он нагло взглянул на меня.

— В таком случае ваше образование еще не закончено, — сказал он сухо и обратился к ней.

— Мы очень гостеприимны на Призраке. Мистер Ван-Вейден знает это. Мы делаем все, чтобы наши гости чувствовали себя как дома, не правда ли, мистер Ван-Вейден?

— Да, вплоть до того, что даем им чистить картофель и мыть посуду, — ответил я. — Не говоря уже о том, что мы душим их за горло, так, просто из дружбы.

— Я прошу вас не составлять о нас ложнаго впечатления по сповам мистера Ван-Вейдена, — сказал он с насмешливой озабоченностью. — Обратите внимание, мисс Брюстер, что он носить кинжал за поясом, что совершенно… не в обычае для начальствующих лиц на шхунах. К тому же, хотя мистер Ван-Вейден очень почтенный господин, но… как бы это сказать… он немного сварлив, и к нему приходится применять иногда суровыя меры. Он вполне разсудителен и даже миль в свои спокойные моменты. Вот, сейчас он спокоен, но только вчера он грозился убить меня.

Все это было невозможно, возмутительно, я задыхался от оскорбления, и мои глаза, конечно, вспыхнули. Он тотчас же это заметил.

— Вот посмотрите на него теперь. Он с трудом сдерживает себя в вашем присутствии Он, ведь, совершенно не привык к дамскому обществу Теперь мне нужно вооружиться, прежде чем идти вместе с ним на палубу.

Он печально покачал головой и прошептал:

— Нехорошо, ах, как нехорошо, — а охотники вдруг разразились оглушительным взрывом смеха.

Грубый, громогласный, раскатистый хохот этих людей в небольшом пространстве каюты производил поистине страшное впечатление. Все вокруг было странно, дико и, глядя на эту странную женщину и соображая, как не соответствовала она всей нашей обстановке, я впервые понял, что и сам составляю неотъемлемую часть этой обстановки. Я знал этих людей, знал их несложную психологiю, сам принадлежал к ним, живя вместе с ними промысловой жизнью, деля с ними их промысловой стол и думая промысловыми мыслями. Для меня уже не были странны ни их грубыя одежды, ни их грубыя лица, ни их дикий смех, ни качающияся стены каюты, ни раскачивающаяся морския лампы.

Когда я намазывал масло на хлеб, я случайно взглянул на свои руки. Кожа на них потрескалась и воспалилась, пальцы распухли, ногти были окаймлены черной каймой. Я чувствовал, что шея моя обросла шерстью, что рукава моего пиджака были разорваны, что на вороте моей синей рубахи недоставало пуговицы. Кинжал, о котором упомянул Волк Ларсен, висел в ножнах у моего пояса. Мне казалось вполне естественным, что я его носил, так я, по крайней мере, думал до сих пор; теперь же, когда я взглянул на это ея глазами, я понял, до чего все это должно ей показаться странным, необычным.

Но она уловила насмешку в словах Волка Лхрсена и снова подарила меня сочувствующим взглядом. Но в то же время видно было, что она растерялась. Ее еще больше сбивали с толку эти насмешки.

— Меня, может-быть, возьмет какое-нибудь проходящее судно, — сказала она.

— Кроме промысловых шхун мы не встретим никаких других суден, — ответил Волк Ларсен.

— Но у меня нет платья и вообще ничего, — возразила она. — Вы, вероятно, не представляете себе, сэр, что я не мужчина и что я не привыкла к той бродячей, беззаботной жизни, какую, повидимому, ведете вы и ваши люди.

— Чем скорее вы привыкнете к ней, тем лучше для вас, — сказал он. — Я вам дам материю, нитки и иголки; надеюсь, что для вас уж не будет таким большим трудом сделать себе одно, два платья?

Она презрительно сжала губы, что должно было означать, что она не умеет шить платья. Было ясно, что она испугалась, но что мужественно старается скрыть это.

— Я полагаю, что вы, подобно мистеру Ван-Вейдену, привыкли, чтобы для вас все делали другие? Я же думаю, что если вы сделаете кое-что для себя, то вряд ли вы вывихнете себе руки. Кстати, чем вы зарабатываете свой хлеб?

Она с нескрываемым изумлением посмотрела на него.

— Я не хочу вас обидеть, поверьте мне. Люди едят, следовательно, они должны доставать средства на это. Вот эти люди, например, охотятся на котиков, чтобы жить; я плаваю на этой шхуне, и мистер Ван-Вейден, по крайней мере в настоящее время, зарабатывает свое пропитание, помогая мне. А что делаете вы?

Она пожала плечами.

— Вы сами себя кормите? Или кто-нибудь другой кормить вас?

— Я боюсь, что другие кормили меня большую часть моей жизни, — сказала она со смехом, мужественно пытаясь ответить в духе его допроса, хотя я видел в ея глазах, когда она смотрела на Волка Ларсена, все возрастающий ужас.

— И я полагаю, что другие приготовляли для вас даже постель?

— Мне приходилось и самой приготовлять себе постель, — ответила она.

— Часто?

Она покачала головой с грустной усмешкой.

— Знаете ли вы, что делают с бедными людьми в штатах, когда они не работают, чтобы прокормить себя?

— Я очень невежественна, — сказала она. — Что же делают с теми бедняками, которые не работают, как я?

— Их садят в тюрьму. Их преступление, заключающееся в том, что они не зарабатывают себе на жизнь, называется бродяжничеством. Если бы я был мистером Ван-Вейденом, который всегда разрешает вопросы с точки зрения справедливости, то я бы спросил, справедливо ли, что вы живете, когда вы не делаете ничего, чтобы заслужить свое существование?

— Но так как вы не мистер Ван-Вейден, то я могу и не отвечать; не так ли?

В ея испуганных глазах мелькнул насмешливый огонек, и мне стало невыразимо жаль ее. Я должен был как-нибудь вмешаться в разговор и перевести его на другую тему.

— Заработали ли вы когда-нибудь хоть доллар собственным трудом? — продолжал он с торжеством в голосе, будучи заранее уверен в ея ответе.

— Да, — ответила она медленно;— я чуть не расхохотался при взгляде на его вытянутое лицо. — Я помню, что уже когда мне было только девять лет, отец как-то дал мне доплар, чтобы я в течение пяти минуть посидела совершенно тихо.

Он снисходительно усмехнулся.

— Но это было давно, — продолжала она. — И вряд ли вы можете потребовать от девятилетней девочки, чтобы она зарабатывала свой хлеб. В настоящее же время, — сказала она после небольшой паузы, — я зарабатываю около тысячи восьмисот долларов в год.

Все глаза моментально поднялись с тарелок и уставились на нее. На женщину, которая зарабатывает тысячу восемьсот долларов в год, стоило посмотреть. Волк Ларсен не мог скрыть своего восхищения.

— Вы получаете жалованье или поштучную плату? — спросип он.

— Поштучную плату, — ответила она быстро.

— Тысяча восемьсот долларов, — начал высчитывать он, — это значить сто пятьдесят долларов в месяц. Ну, что ж, мисс Брюстер, для Призрака это вполне по средствам. Считайте, что вы получаете жалованье все время, пока будете с нами.

Она ничего не ответила. Она еще не привыкла к фантазиям этого человека, чтобы относиться к ним с должным хладнокровием.

— Я забыл спросить вас, — продолжал он ласково, — какого рода ваше занятие. Что вы производите и какие вам требуются материалы и инструменты?

— Бумага и чернила, — ответила она со смехом. — Да! еще пишущая машина.

— Вы — Мод Брюстер, — сказал я медленно и уверенно, точно я обвинял ее в каком-то преступлении.

Она с любопытством посмотрела на меня.

— Откуда вы знаете?

— Разве это не так? — спросил я.

Она утвердительно кивнула головой. Теперь настала очередь Волка Ларсена удивляться. Ея имя ничего не говорило ему. Я был очень рад, что оно кое-что говорило мне, и в первый раз за все время своего пребывания на шхуне, я почувствовал удовлетворение от сознания своего превосходства над ним.

— Я помню, что я однажды написал критический разбор небольшого томика… — начал я небрежно, но она перебила меня.

— Вы? — вскричала она. — Значит, вы…

Она смотрела на меня широко раскрытыми от изумления глазами.

Я утвердительно кивнул головой.

— Гёмфри Ван-Вейден? — докончила она, и затем прибавила с облегчением, не сознавая, что этот вздох относится болыце всего к Волку Ларсену, я так рада…

— Я помню эту статью, — продолжала она поспешно, поняв вдруг всю неловкость своего замечания; — она была очень лестна для меня.

— Нисколько, — возразил я. — Вы этими словами понижаете значение моего искренняго убеждения. К тому же вы, конечно, помните, что все мои коллеги-критики были того же мнения, что и я. Разве Ланг не назвал ваш «Невольный Поцелуй» одним из лучших четырех стихотворений, написанных женщинами на английском языке! Я мог сказать о вас только то, что думал. У меня имеются все семь томиков ваших стихотворений и два тома очерков, которые ни в чем не уступают им по своим достоинствам. Я искренно считаю вас самой крупной нашей поэтессой.

— Вы очень снисходительны, право, — прошептала она; и ея слова и тон, каким они были произнесены, все напоминало мне о прежней жизни на другом конце мира, и заставило сладко забиться мое сердце; хотя в то же время его охватила острая тоска по родине.

— Так, значить, вы Мод Брюстер, — сказал я торжественно, глядя на нее.

— А вы Гёмфри Ван-Вейден, — ответила она тем же тоном и так же пристально посмотрела на меня. — Как это все необыкновенно! Неужели ваше трезвое перо собирается писать романтичеекие морские разсказы?

— Нет, поверьте, что я об этом и не помышляю, — ответил я. — У меня нет ни способностей, ни желанiя приниматься за беллетристику.

— Скажите пожалуйста, почему вы всегда прятались в Калифорнии? — спросила она. — Это было нехорошо с вашей стороны. Вы так редко появлялись в Нью-Иорке, слишком редко для нашего второго по значению писателя!

Я поклонился и запротестовал против этого комплимента.

— Я чуть не встретил вас однажды в Филадельфии, где вы должны были читать о Браунинге. К сожалению, мой поезд опоздал на четыре часа.

Перебирая эти воспоминания, мы совершенно забыли где мы, не замечая Волка Ларсена, молча сидевшаго и слушавшаго нашу болтовню. Охотники один за другим ушли из-за стола и отправились на палубу, а мы все говорили и говорили. Остался только Волк Ларсен. Вдруг я заметил его; он сидел у стола и с любопытством слушал наш, чуждый ему, разговор о том мире, котораго он не знал.

Я остановился на полуфразе. Настоящее со всеми его ужасами и опасностями вдруг нахлынуло на меня с страшной силой. Оно захватило также и мисс Брюстер, и в глазах ея снова появился ужас, когда она посмотрела на Волка Ларсена.

Он встал и неловко засмеялся.

— О, не обращайте на меня внимания, — сказал он, махнув рукой. — Продолжайте, продолжайте, прошу вас.

Но наши уста уже сомкнулись, и мы тоже встали из-за стола и неловко засмеялись.