XXVIII

Не стоить разсказывать подробно об испытаниях, который нам пришлось терпеть в течение многих дней, когда нас по воле ветра носило по океану. Сильный ветер с северо-запада продолжался сутки, затем он утих и к ночи стал дуть с юго-запада. Это для нас было убийственно; но я вытянул штормовой якорь, поставил паруса и направил шлюпку косо по ветру в юго-восточном направлении. Три часа спустя, около полуночи, было так темно, как еще никогда за все время моего пребывания на море, и ветер настолько усилился, что я принужден был снова опустить штормовой якорь.

Наступил разсвет. Я с ужасом смотрел на огромныя волны с пенящимися гребнями, на который нас бросало, как щепку. Нам грозила опасность быть захлеснутыми этими волнами; нас так-часто обдавало водой, что мне приходилось безпрестанно вычерпывать ее. Одеяла намокли. Все было мокро, кроме Мод, на которой был непромокаемый плащ, резиновые сапоги и капюшон. От времени до времени она сменяла меня и мужественно вычерпывала воду. Все в мире относительно. Это был только свежий ветер, но для нас, боровшихся за жизнь в хрупкой скорлупе, он казался бурей.

Продрогши до костей, мы боролись целый день с ветром и волнами. Наступила ночь, но никто из нас не спал. Наступил следующий день, а ветер все дул нам в лицо, и пенящияся волны все еще обдавали нас крупными брызгами. На следующую ночь Мод заснула от чрезмерной усталости. Я накрыл ее непромокаемым плащем и брезентом. Одежда на ней была относительно суха, но она совершенно закоченела от холода; и я серьезно боялся, что она может умереть ночью; настал день, такой же холодный и безрадостный, такой же облачный, с тем же сильным ветром и вздымающимися волнами. Я не спал уже сорок восемь часов и промок и продрог до мозга костей. Все члены мои окоченели от напряжения и холода, и мускулы страшно болели при малейшем усилии, а мне постоянно приходилось напрягать их. А нас между тем несло к северо-востоку, прочь от Японии, прямо в холодное Берингово море.

Мы все еще существовали, и наша лодка существовала, и, ветер дул попрежнему. К вечеру третьяго дня он еще немного усилился. Нос лодки попал под волну, и лодка почти наполовину наполнилась водой. Я начал вычерпывать воду с безумной поспешностыо, ибо нам грозила другая волна, а другая волна означала бы конец всего. Вычерпнув воду, я принужден был взять непромокаемый плащ, который покрывал Мод, для того, чтобы закрыть им носовую часть лодки. Это было благоразумно, ибо плащ закрывал почти треть лодки и волны перекатывались через него, когда лодка зарывалась носом в волну.

Положение Мод было очень плачевное. Она сидела скрючившись на дне лодки; губы у нея были синия, лицо посерело и выражало страдание. Но глаза мужественно глядели на меня и губы шептали слова ободренiя.

Буря ночью, повидимому, достигла своего апогея, хотя я этого не заметил, ибо заснул у правильного весла. На утро четвертаго дня ветер почти стих, волнение утихало и светило солнце. О, благословенное солнце! Как оживали наши бедныя измученныя тела под его живительной теплотой! Мы снова улыбались, шутили и оптимистически глядели на будущее. Однако наше положенiе было очень скверно. Мы находились еще дальше от Японии, чем в ту ночь, когда покинули Призрак. И я только приблизительно мог, угадать широту и долготу того места, где мы находились. Считая, что мы делали по две мили в час в продолжение семидесяти часов, нас должно было отнести, по крайней мере, на сто пятьдесят миль к северо-востоку. Но верно ли я высчитал? Может быть нас несло со скоростью четырех миль в час? Тогда нас отнесло еще на сто пятьдесят миль дальше.

Где мы были, где мы находились, я не знал, хотя легко могло статься, что мы были где-то поблизости от Призрака. Вокруг нас были котики, и я приготовился каждую минуту встретить какую-нибудь промысловую шхуну. После обеда, когда снова поднялся северо-западный ветер, мы завидели какую-то шхуну, но она очень быстро исчезла за горизонтом, и мы остались снова одни на море.

Затем наступили туманные дни, когда даже Мод охватило мрачное настроение, и она уже больше не шутила; потом пошли спокойные дни, когда нас носило по пустынному океану, и мы были подавлены его огромностью и в то же время изумлялись упорству, с каким наши жизни боролись за существование; затем пошли дни, когда дул холодный ветер и шел снег с дождем, и когда мы никак не могли согреться; были дни, когда шел безпрерывный дождь и мы наполняли наши боченки водой, которая стекала с паруса.

Моя любовь к Мод все возростала. Мод была так разностороння, так богата настроениями — «многоликая», — как называл я ее. Но называл я ее этим и другими ласкательными именами только про себя. Ибо, хотя слова любви тысячу раз готовы были сорваться с моих губ, я все же сознавал, что теперь не время говорить о любви, хотя бы потому, что нельзя пытаться спасти женщину и в то же время просить у нея любви. И я льстил себя мыслью, что я ничем не выдал себя. У нас были простыя, товарищеския отношения и чем дальше, тем они становились лучше.

Больше всего меня удивляло в ней отсутствие робости и страха. Огромныя волны, хрупкая лодка, бури, страдания, странность положения, — все это должно было бы испугать даже и сильную женщину; но на нее это, повидимому, не оказывало никакого влияния, хотя она привыкла к жизни вполне безопасной, уютной и сама представляла собою утонченное, изнеженное существо. Однако я ошибался. Она страдала от робости и страха, но мужественно скрывала это. Дух ея был сильнее плоти, в ея глазах всегда светилось спокойствие и уверенность, что положение должно измениться.

Бурные дни, когда океан грозил нам своими ревущими волнами, и ветер гнал нашу лодку своими титаническими дуновениями, следовали безпрерывной чередою. Нас все дальше и дальше относило на северо-восток. И вот однажды, во время такой бури, случайно взглянув в даль, я не поверил тому, что вдруг увидел.

Безсонныя ночи и тревожные дни должно быть закружили мне голову. Я взглянул на Мод, чтобы удостовериться, что я еще ясно вижу и не сплю. Вид ея дорогого мне лица, ея мокрых щек, развевающихся волос и мужественных глаз, убедил меня, что мое зрение мне еще не изменило. Я снова посмотрел на подветренную сторону и снова увидел огромную, черную, совершенно оголенную, резко выступающую в море скалу, у подножия которой волны разбивались в мелкия брызги и высоко обдавали ея оголенный остов; а на юго-востоке виднецась неприступная линия берега, окруженная точно белым кружевом, пеной гигантских волн,

— Мод, — сказал я.

Она повернула голову и увидела берег.

— Это не можеть быть Аляска! — вскричала она.

— Увы, нет, — ответил я и спросил: — вы умеете плавать?

Она отрицательно покачала головой.

— Я тоже нет. Так что мы должны найти местечко между этими скалами, где бы мы могли пристать. Но нам нужно спешить, очень спешить и действовать наверняка.

Я говорил с уверенностью, которой во мне не было, и знал, что она это чувствует, ибо она пытливо посмотрела на меня и сказала.

— Я еще не поблагодарила вас за все, что вы сделали для меня, но…

Она остановилась в нерешительности, как-будто не находя слов, чтобы выразить свою благодарность.

— Ну? — сказал я довольно грубо, потому что я тотчас же понял ея мысль.

— Почему вы так говорите? — сказала она улыбаясь.

— Потому что вы намерены благодарить меня перед смертью. Но мы вовсе не собираемся умирать. Мы должны успеть высадиться на этот берег и как-нибудь устроиться прежде, чем нас застанет ночь.

Я говорил очень уверенно, но сам не верил ни одном слову из того, что говорил.

Но лгал я не из страха, ибо я не чувствовал его, хотя и был уверен, что мы погибнем в кипящем прибое среди скал, к которым мы быстро приближались. Поставить парус и удалиться от этого опаснаго берега было невозможно, потому что ветер перевернул бы лодку, а волны тотчас же захлеснули бы ее; к тому же и парус и мачты волочились за нами в виде штормового якоря.

Как я уже сказал, я не боялся умереть сам, но меня охватывал ужас при мысли, что должна умереть Мод. Я представлял ее себе разбитой о камни и цепенел от ужаса. Я заставлял себя думать, что мы можем благополучно высадиться и говорил не то, что думал, а то, чему мне так хотелось верить.

У меня явилась даже дикая мысль схватить Мод в объятия и броситься с нею за борт. Но это продолжалось только одно мгновение; я решил подождать, и в последний момент, когда нам ничего не останется, взять ее на руки, сказать ей о своей любви и затем, не выпуская из объятий, кинуться в волны и умереть.

Мы инстинктивно прижались друг к другу на дне лодки. Я почувствовал ея руку в своей и, не говоря ни слова, мы стали ожидать конца. Мы были уже недалеко от мыса, и я надеялся, что какое-нибудь теченiе пронесет нас мимо него.

— Мы должны выбраться на берег, — сказал я с уверенностью, которая, однако, не обманывала никого из нас.

— Мы выберемся, чорт возьми! — закричал я, спустя несколько минуть.

Проклятие сорвалось с моих губ в первый раз в жизни.

— Простите меня, — тотчас же сказал я.

— Вы меня вполне убедили в своей искренности, — сказала она со слабой улыбкой. — Теперь я не сомневаюсь, что мы выберемся благополучно.

Впереди мыса виднелась низкая коса, и между нею и скалой, очевидно, находился глубокий залив. В то же время до наших ушей донесся какой-то странный рев. Когда мы обогнули мыс, нашим глазам представился большой, полукруглый залив, окаймленный песочным пляжем, о которой разбивались могучия волны прилива и который был покрыт мириадами котиков. Рев, который мы слышали, издавали, очевидно, они.

— Гнездо котиков! — вскричал я. — Теперь мы действительно спасены, ибо здесь должны быть поблизости крейсера, чтобы охранять это гнездо от охотников. Здесь, может быть, есть даже станция.

Но присмотревшись к приливу, который набегал на берег я сказал:

— Хотя не так уж плохо, но зато и не очень хорошо. Но если боги будут к нам благосклонны, то нас понесет на песок…

И боги оказались благосклонными. Первый мыс и следующий находились на линии юго-западнаго ветра: но обогнувши второй мыс, мы увидали третий, который лежал на одной линии с первыми двумя. Но зато какой там был залив! Он глубоко врезывался в землю, и море в нем было совершенно тихо, за исключением больших, но совершенно гладких прибрежных волн. Я втянул штормовой якорь и начал грести. От мыса берег загибался все больше к югу и к западу, пока я, наконец, не открыл внутри залива бухточку, в виде маленькой со всех сторон закрытой гавани, зищищенной большой скалистой стеною.

Здесь котиков совершенно не было. Дно нашей лодки зашуршало по твердому гравию; мгновение спустя я выскочил на берег и протянул руку Мод. В следующий момент она была около меня; но, когда я выпустил ея пальцы, она поспешно уцепилась за мою руку. Я тоже покачнулся и чуть не упал на песок. Это произошло от того, что мы вдруг перестали двигаться. Мы так долго находились в движущейся и качающейся лодке, что в первыя минуты не могли твердо держаться на земле. Мы ждали, что берег должен приподняться и опуститься и что скалы должны закачаться, как стены судна; и когда мы инстинктивно приноравливались к этим воображаемым движениям, то неожиданная неподвижность новой среды лишила нас равновесия.

— Я должна сесть, — сказала Мод с нервным смехом и села на песок, не будучи в состоянии удержаться на ногах.

Я привязал лодку и тоже сел. Таким образом мы пристали к острову Старания.