XXXIX

Настал день нашего отъезда. Нас ничто уже больше не удерживало на острове Старания. Укороченный мачты, похожия на обрубки, стояли на месте и смешные паруса были наготове. Все, что выходило из моих рук, было крепко, но ничуть не красиво; но я знал, что все это сделает свое дело, и самодовольно оглядывался в сознании своей силы.

— Я сделал это! Я сделал это! Сделал собственными руками! — хотелось мне громко закричать.

И Мод, как будто угадав мои мысли, сказала, когда мы собирались поднимать большой парус.

— Подумать, Гёмфри, что вы сделали все это собственными руками!

— Но у меня были еще две другия руки, — ответил я. — Две маленькия славныя ручки…

Она засмеялась и покачала головой, затем посмотрела на свои руки.

— Я никак не могу их отмыть и сделать их снова мягкими.

— Эта грязь и грубая кожа — ваша почетная награда, — сказал я, держа ея руки в своих; несмотря на все принятыя мною решения, я бы расцеловал эти дорогия ручки, если бы она их быстро не отняла.

Наши товарищеския отношения стали очень шаткими. Я долго сдерживал свою любовь, но теперь она брала верх надо мной. Она теперь не слушалась меня и не только мои глаза, но и язык начинал говорить. Я едва владел собой. Все мое существо взывало к ней, и точно сильный ветер, которому я не мог противиться, клонил мое тело, так что, сам того не замечая, я склонился к ней. И она поняла, ибо прежде, чем отвести свои глаза, она бросила на меня быстрый, проницательный взгляд.

Концы канатов для подъема парусов я прикрепил к лебедке, так что мы могли довольно быстро и легко поднять их. Но я знал, что нам не поднять якорей на таком узком месте, иначе нас могло бы отнести на утесы. Поэтому я решился бросить их и показал Мод, как поднять паруса в тот момент, когда я брошу в воду конец якорной цепи.

Дул довольно свежий ветер. Я выбил болт, державший цепь и она с грохотом упала за борт. Я быстро подбежал к штурвалу; корпус Призрака словно снова ожил, как только паруса надулись ветром. У меня захватило дух, когда шхуна в начале поворота направилась прямо к берегу, но затем она послушалась руля и, описав дугу, направилась в открытое море.

Окончив свое дело, Мод пришла на ют и стала возле меня; ея маленькая шапочка кое-как держалась на развеваемых ветром волосах; она вся раскраснелась от работы, ея глаза были широко раскрыты и блестели от возбуждения, и ноздри дрожали от свежей струи морского воздуха, навстречу которой мы шли. Ея карие глаза были похожи на глаза испуганной серны. В них появился суровый острый взгляд, какого я не видел в них раньше, и она затаила дыхание, когда Призрак, пройдя под скалистой стеной, вышел из бухты. День был серый и облачный, но солнце в этот момент прорвалось сквозь облака и осветило берега, где мы вдвоем убивали котиков. Весь остров Старания сразу просветлел на солнце. Даже мрачный юго-западный мыс казался менее мрачным, и нижний край его, куда достигали волны, блестел и искрился на солнце,

— Я всегда с гордостью буду думать о нем, — сказала Мод.

Она величественным жестом протянула руки и сказала:

— Милый, милый остров Старания! Я всегда буду любить тебя!

— И я тоже, — сказал я быстро. Казалось бы, что глаза наши должны были бы встретиться, но они почему-то старались не встречаться.

Наступило довольно неловкое молчание; чтоб прервать его, я сказал:

— Взгляните на эти черныя тучи. Помните я говорил вам вчера, что барометр падает? — И солнце скрылось, — сказала она, но ея глаза были еще устремлены на остров, где мы доказали, что наш дух сильнее плоти и, достигли самой нежной дружбы и товарищества, какия только могут выпасть на долю мужчины и женщины.

— А теперь в Японию, на всех парусах! — весело вскричал я.

Привязав штурвал, я побежал на бак, распустил кливер и закрепил все паруса в ожидании свежаго бокового ветра, который надо было использовать как можно полнее.

К сожалеиию при боковом ветре надо все время стоять у штурвала; таким образом мне предстояло простоять целую ночь на вахте. Мод настаивала на том, чтобы сменить меня, но оказалось, что у нея не хватало сил вертеть штурвал при большом волнеиии, даже если бы она и знала, как это делать. Это ее чрезвычайно огорчило, но она утешилась тем, что привела в порядок все концы и тросы, разбросанные по палубе; затем ей надо было приготовить обед, убрать постели, смотреть за Волком Ларсеном и она к тому же еще предприняла генеральную уборку каюты и трюма.

Всю ночь я простоял у штурвала, а ветер все крепчал и волнение увеличивалось. В пять часов утра Мод принесла мне горячее кофе и булочки, который она испекла; а в семь часов довольно основательный горячий завтрак вдохнул в меня новую жизнь.

В продолжение дня ветер медленно и постепенно крепчал. Но Призрак все время ускорял ход, так что в конце-концов он делал не менее одиннадцати узлов. Было жаль терять такую быстроту, но к ночи мои силы совершенно истощились. При всей моей выносливости, стоять тридцать шесть часов подряд у руля было пределом для моей силы. К тому же Мод просила меня убрать паруса — и я знал, что если ветер и волнение еще усилятся, то скоро уже нельзя будет этого сделать. Поэтому к вечеру я поставил шхуну перпендикулярно к ветру. Но я не представлял себе, какая это трудная задача убрать три паруса одному человеку при таком ветре. Пока мы шли по ветру, я не представлял себе его силы, но когда мы остановились, то он вырвал паруса из моих рук и в один момент уничтожал то, что я с страшными усилиями делал в теченiе десяти минут. К восьми часам я успел закрепить только кливер, а к одиннадцати я должен был оставить свои тщетныя усилия убрать марселя. Кровь сочилась из всех моих пальцев и ногти были обломаны. От боли и изнеможения я даже потихоньку плакал в темноте, стараясь, чтобы Мод этого не узнала.

Пришлось отказаться от мысли закрепить марселя. Но я снова проработал всю ночь, убрал-таки марселя и только в три часа утра, когда я был уже полуживой от усталости, я знал, что мои труды не пропали даром, что Призрак с закрепленным рулем лавирует ровным ходом, не обнаруживая наклонности сворачивать нос при боковых порывах ветра.

Я был голоден, но Мод напрасно пробовала заставить меня поесть. Я засыпал с ртом, полным пищи. Я был так безпомощен, что она должна была держать меня на стуле, чтобы я не свалился на пол при сильных качаниях шхуны.

Как я дошел из кухни в каюту, я не помню. Я шел во сне и Мод поддерживала меня. Я ничего не помню, и, когда проснулся, то я не знал даже, когда я успел заснуть. Было темно, все мое тело ныло и болело, и я чуть не закричал от боли, когда дотронулся до одеяла концами моих истерзанных пальцев.

Утро, очевидно, еще не наступало, так что я закрыл глаза и снова заснул. Когда я во второй раз проснулся, я зажег спичку и взглянул на часы. Была полночь, а я ушел с палубы в три часа. Я был чрезвычайно озадачен, но тотчас же угадал в чем дело. Неудивительно, что мне не хотелось больше спать — я ведь проспал двадцать один час! Я стал прислушиваться к качанию судна, к шуму волн и к завыванию ветра на палубе. Затем повернулся на бок и мирно заснул до утра.

Когда я встал в семь часов утра, Мод нигде не было видно и я решил, что она в кухне, готовит завтрак. Выйдя на палубу, я увидел, что Призрак великолепно идет под небольшим треугольным парусом. Но, хотя в кухне горел огонь и кипела вода, Мод там не было.

Я нашел ее в трюме у койки Волка Ларсена. Я посмотрел на него. На его безжизненном лице было какое-то странное выражение. Мод взглянула на меня и я понял.

— Он скончался в самый разгар бури?

— Но дух его еще жив… — с уверенностью ответила она.

Я взял ее за руку и повел на палубу.

Ночью буря стала медленно утихать. На следующее утро после завтрака, когда я поднял тело Волка Ларсена на палубу, чтобы похоронить его, ветер был еще очень силен и волны высоко вздымались. Палубу безпрестанно заливало водой. Ветер внезапно сильно накренил шхуну, так что ея подветренный борт зарылся в волны; в снастях неистово выло и визжало. Мы стояли по колена в воде; я обнажил голову.

— Я помню только одну часть погребальнаго обряда, — сказал я: — «И тело должно быть брошено в море».

Мод взглянула на меня с изумлением, она, видимо, была шокирована; но я был всецело под впечатлением того, что я когда-то видел, и что-то заставило меня похоронить Волка Ларсена так, как он однажды похоронил другого человека. Я приподнял конец крышки трюма и тело, зашитое в парусину, соскользнуло в море ногами вперед. Железный груз, привязанный к ногам, потянул его вниз. Тело исчезло.

— Прощай, Люцифер, гордый дух, — прошептала Мод так тихо, что ничего не было слышно, так как ветер подхватил ея шопот; но я видел движение ея губ и угадал.

Когда мы, цепляясь за подветренный борт, шли на ют, я бросил взгляд на море. Призрак в этоть момент поднялся на высокий гребень волны и я ясно увидел в двух или трех милях от нас небольшой пароход, шедший к нам навстречу. Он был выкрашен в черную краску, и я понял, что это таможенный пароход Соединенных Штатов. Я указал на него Мод, и поспешно повел ее в безопасное место на ют.

Затем я спустился вниз, чтобы взять флагь из ящика, но вдруг вспомнил, что при оснастке Призрака я совершенно забыл прикрепить шкот для флага.

— Нам не нужно выбрасывать сигналь бедствия, — сказала Мод, — а нужно только, чтобы они нас увидели.

— Мы спасены, — сказал я спокойно и торжественно и затем в порыве радости прибавил: — но не знаю, радоваться ли этому или нет.

Я взглянул на нее. Наши взгляды теперь уже не избегали встречаться. Она склонилась ко мне и я обнял ее.

— Нужно ли мне говорить? — спросил я.

— Не нужно. Но если вы скажете, то это будет так приятно…

Ея губы прижались к моим, и я почему-то вспомнил сцену в каюте Призрака, когда она положила палец на губы и сказала: «молчите, молчите».

— Милая моя, моя дорогая жена, — проговорил я нежно, прижимая ее к своей груди.

— Муж мой, — прошептала она, прижимаясь ко мне с радостным вздохом.

Я взглянул на пароход. Он быль уже очень близко и спускал в воду лодку.

— Еще один поцелуй, дорогая, — прошептал я, — еще один поцелуй, прежде чем они подойдут.

— И спасут нас от самих себя, — докончила она с очаровательной улыбкой.