XXIV

Те события, которыя произошли на Призраке в течете двух следующих дней после сделаннаго мною открытия, что я люблю Мод Брюстер, принадлежат к числу наиболее ярких воспоминаний моей жизни. Я прожил всю жизнь спокойно и безмятежно, и только к тридцати пяти годам попал в такую ломку. В то же время в моих ушах звучит горделивый голос, который говорить мне, что я вел себя не так уж дурно, принимая во внимание обстоятельства..

Началось с того, что во время обеда Волк Ларсен заявил охотникам, что отныне они будут обедать в трюме. Это была неслыханная вещь на промысловой шхуне, где охотники обычно стояли на равной ноге с хозяином судна. Он не объяснил причины, но она была очевидна. Горнер и Смок разыгрывали галантных кавалеров по отношению к Мод Брюстер, и, как ни смешна и безобидна была эта галантность, она очевидно была для него невыносима.

Его заявление было встречено гробовым молчанием, хотя остальные четыре охотника многозначительно посмотрели на тех двух, которые являлись причиной их изгнания. Горнер, как всегда, сохранил самый невозмутимый вид; но Смоку кровь бросилась в лицо, и он уже открыл рот, чтобы сказать что-то. Но Волк Ларсен следил за ним с стальным блеском в глазах, и Смок закрыл рот, не сказавши ни слова.

— Вы хотели что-то сказать, — вызывающе спросил Ларсен.

Но Смок не принял вызова,

— Зачем? — спросил он с таким невинным видом, что Волк Ларсен был несколько сбить с толку, а остальные улыбнулись.

— Ну, ладно, — сказал Волк Ларсен. — Я только подумал, что вы, может-быть, хотите записать себе оплеуху.

— Зачем? — спросил невозмутимый Смок,

Его товарищи теперь открыто смеялись. Капитан был готовь убить его на месте, и я не сомневаюсь, что кровь пролилась бы, если бы здесь не было мисс Брюстер. Но именно благодаря ея присутствию, Смок позволил себе такую дерзость. Вообще же он был слишком осторожен, чтобы навлекать на себя гнев Волка Ларсена в такое время, когда этот гнев мог разразиться не только словами. Я боялся, что начнется драка, но в это время раздался крик рулевого:

— Гей, дым!

— С какой стороны? — спросил Вопк Ларсен.

— Прямо на нашем курсе, сэр.

— Может-быть это русский? — предположил Латимер.

Его слова вызвали тревогу. «Русский» могло означать только одну вещь — крейсер. Охотники, как всегда, только приблизительно знали местонахождение судна; они знали только, что мы находимся близко к границам запрещенных вод, ибо Волк Ларсен давно уже был известен как закоренелый хищник, для котораго закон не писан. Все взгляды устремились на него.

— Мы в полной безопасности, — уверял он их со смехом. — На этот раз вы не попадете в русские рудники, Смок. Но знаете ли, что я вам скажу? Бьюсь об заклад, что это Македония.

Но никто не хотел идти с ним на пари.

— В таком случае я опять бьюсь об заклад, что в воздухе пахнет бурей.

— Нет, благодарю вас, — сказал Латимер. Зачем биться об заклад? Мы и так знаем, что всегда что-нибудь случается, когда вы встречаетесь с вашим братцем.

Все засмеялись, в том числе и Волк Ларсен, и обед прошел гладко, исключительно, благодаря моему терпению, так как пока не встали из-за стола, он до такой степени издевался надо мной, что я весь трясся от ярости. Но я знал, что нужно сдерживаться ради Мод Брюстер, и я чувствовать себя вознаграждеяным, когда ловил ея взгляд, который ясно говорил мне: «мужайся, мужайся».

Мы вышли из-за стола и пошли на палубу; появление парохода было приятным развлечением в нашей монотонной жизни, а предположение, что это может-быть Смерть-Ларсен на Македонии, вызывало просто сенсацию. Свежий ветер, дувший вчера, утих, так что после обеда можно было спустить лодки. Охота обещала быть очень удачной, потому что утром мы не встретили ни одного котика, а сейчас нас окружало целое стадо их. Дым еще виднелся ва много миль впереди нас, но он быстро приближался, пока мы спускали лодки. Оне тотчас же, по обыкновенно, разсеялись. От времени до времени мы видели, как спускался парус то на одной, то на другой лодке, затем слышались выстрелы, после чего парус снова поднимался. Котиков было много, ветер все больше утихал; таким образом все сулило большую добычу. Когда мы становились на нашу обычную подветренную позицию, поверхность океана была почти сплошь усеяна спящими котиками. Они окружали нас со всех сторон и их было такое множество, какого мне еще не приходилось видеть; они спали по двое, по трое и целыми группами, растянувшись во всю длину, как ленивые щенки.

Пароход между тем быстро приближался.

Это была Македония. Я прочел ея имя в бинокль, когда она проходила на разстоянии какой-нибудь мили от нас. Волк Ларсен свирепо смотрел на пароход, а Мод Брюстер — с большим любопытством.

— Где же та буря, которую вы ожидали, капитан Ларсен? — спросила она весело.

Он взглянул на нее, и на мгновение его черты смягчились.

— А вы чего же ждали? Что они возьмут нас на абордаж и перережут нам горло?

— Нечто вроде этого, — призналась она; — вы понимаете, что промысловые охотники так новы и странны для меня, что я могу ожидать от них решительно всего.

Он утвердительно кивнул головой.

— Совершенно верно, совершенно верно. Вы ошибаетесь только в одном — в том, что не ожидаете самаго худшаго.

— Что же может быть хуже предположения, что они нам перережут горло? — спросила она в наивном удивлении.

— А то, что они перережут наши кошельки. Человек так устроен в наши дни, что его способность жить обусловлена теми деньгами, которыми он располагает.

— «Кто украдет мой кошелек, тот украдет пустяки», — процитировала она.

— Кто украдет мой кошелек, тот украдет мое право на жизнь, — ответил он. — Ибо он украдет мой хлеб, и мясо, и постель, и, таким образом, поставить в опасность мою жизнь. Вы знаете, что еще не существует дарового супа, даровых постелей, и, когда у людей нет ничего в кошельке, то они обыкновенно умирают, и умирают очень жалкою смертью.

— Но я не вижу, чтобы у этого парохода было намерение украсть наши кошельки.

— Подождите и увидите, — сказал он мрачно.

Нам не пришлось долго ждать. Пройдя в нескольких милях от линии наших лодок, Македония стала спускать свои.

Мы знали, что у нея есть четырнадцать лодок, в то время как у нас их было только пять (у нас недоставало одной с тех пор, как дезертирэвал Вэнрайт).

Охота для нас была испорчена. Сзади нас котиков не было, а впереди была линия в четырнадцать лодок, которая огромной метлою сметала перед собой стадо.

Наши лодки тотчас же возвратились на судно.

Ветер почти совершенно стих, океан становился все спокойнее и это, вместе с обилием котиков, составляло бы великолепный день для охоты — таких дней бывает два, три за весь сезон. Сердитая толпа охотников, гребцов и рулевых столпилась на борту. Каждый из них чувствовал, что его грабили; в воздухе стояли такия проклятия, что, если бы проклятия имепи силу, то Смерть-Ларсен мигом провалился бы в ад.

— Послушайте их и скажите, трудно ли открыть самый святой уголок их души, — сказал Волк Ларсен. — Вы, может-быть, думаете, что это в них говорит вера? или любовь? или высокiе идеалы? или добро, истина, красота?

— В них задето чувство справедливости, — сказала Мод Брюстер, вмешиваясь в разговор.

Она стояла футах в двенадцати от меня, тихо покачиваясь при качании шхуны. Ах, как сладко звучал в моих ушах ея чистый, мелодичный голос! Я едва смел смотреть на нее, чтобы не выдать себя. Жокейская шапочка изящно сидела на ея голове и ея пышные светло-каштановые волосы отражали в себе солнечные лучи и составляли как бы ореол вокруг ея нежнаго лица. Она была положительно обворожительна и при этом от нея словно веяло духовностью и интеллигентностью.

— Вы сентиментальны, — насмешливо сказал Ларсен, — точно так же, как мистер Ван-Вейден. Эти люди ругаются потому, что обмануты их желания, вот и все. Какия желания? Желания вкусной пищи, мягких постелей на берегу, женщин и напитков — всего, что дает им удачный день охоты, всего того, что заменяет в них духовныя стремления и идеалы. Чувство, которое они сейчас проявляют, указывает только, как глубоко затронули их кошельки; ибо наложить руку на их кошельки, это то же, что наложить руку на их душу.

— По вашему поведению все-таки не видно, что ваш кошелек тоже затронули, — сказала она улыбаясь.

— Не доверяйтесь этому, потому что у меня тоже затронули не только кошелек, но и душу. По нынешним ценам на лондонском рынке, благодаря Македонии, Призрак несет сегодня около тысячи пятисот долларов убытку.

— Вы это говорите так спокойно…

— Да, но чувствую я не совсем спокойно; я мог бы убить человека, который ограбил меня, — перебил он. — Да, да, я знаю, что вы скажете, что этот человек брать мне. Опять сентименты.

Его лицо вдруг сразу изменилось. Его голос зазвучал мягче и искрениее, когда он сказал:

— Вы, сентиментальные люди, должны быть счастливы, истинно счастливы, мечтая о добре, находя добро и поэтому чувствуя себя тоже добрыми. Теперь скажите вы мне оба, вы считаете меня хорошим?

— На вас приятно смотреть… в некоторых отношениях, — сказал я.

— В вас много способности к добру… — сказала Мод Брюстер.

— Ну вотъи — вскричал он почти сердито, — ваши слова совершенно пусты для меня. В них нет ни капли ясности и определенности. Их нельзя взять в руки и разсмотреть. В сущности говоря, это даже не мысли. Это только чувство, нечто основанное на иллюзии, а вовсе не на логичной работе ума.

По мере того, как он говорил, его голос снова смягчался и в нем зазвучала доверчивая нотка.

— Знаете ли вы, что я иногда ловлю себя на сожалении о том, что и я не могу закрывать глаза на факты жизни и знать только ея иллюзии. Я знаю, что оне неверны и противоречат разуму; но перед лицом их мой разум говорить мне, что жить мечтами и иллюзиями доставляет высочайшее наслаждение. И в конце-концов, ведь, наслаждение есть плата за жизнь. Без наслаждения жизнь — никуда негодный акт. Жить и не получать должной награды за жизнь — хуже, чем быть мертвым. Тот, кто больше всего наслаждается, тот больше всего и живет; и ваши мечты и нереальности менее мучают вас и более вознаграждают вас, чем мои факты — меня.

Он медленно в раздумьи покачал головой,

— Я часто, часто сомневаюсь в ценности разума… Эмоциональное удовольствие и более длительно и больше удовлетворяет, чем интеллектуальное, и, кроме того, за мгновения интеллектуальнаго удовольствия приходится платить длительной хандрою. Эмоциональное же удовольствие сменяется утомлением, которое быстро проходить. О, я завидую вам.

Он вдругь резко оборвал свою речь, и на его губах появилась насмешливая улыбка, когда он прибавил:

— Но имейте в виду, что я эавидую вам от разума, а не от сердца. Ибо зависть есть продукт интеллекта. Я похож на трезваго человека, который глядит на пьянаго и, будучи усталым, сам желал бы быть пьяным.

— Или на мудреца, который глядит на глупцов и желает сам быть глупцом, — сказал я со смехом.

— Совершенно верно, — согласился он. — Вы пара милых обанкротившихся глупцов; в вашем бумажнике нет фактов.

— Однако мы тратим столько же, сколько и вы, — сказала Мод Брюстер.

— И даже больше, потому что это вам ничего не стоит.

— И потому, что мы черпаем из вечности, — прибавила она.

— Может быть и не черпаете, а только думаете, что черпаете, но в сущности это все равно. Вы тратите то, чего у вас нет, и при этом, пожалуй, получаете больше того, что получаю я, когда трачу то, что у меня есть и что досталось мне в поте лица.

— Почему в таком случае вы не измените базу вашей монетной системы? — спросила она, поддразнивая его.

Он быстро взглянул на нее как бы с надеждой и затем с сожалением сказал:

— Слишком поздно. Я, может-быть, и хотел бы, но не могу. Мой бумажник набить старыми деньгами, а переменить их нелегко. Я никогда не буду в состоянии признать действительными какия бы то ни было другия деньги, кроме этих.

Он замолчал, и его разсеянный взгляд стал бродить по тихой поверхности океана.

Его снова охватила обычная его печаль. Он договорился-таки до хандры и, спустя несколько часов, в нем уже бушевал дьявоп, который мог каждую минуту сорваться с цепи. Это было то наказание, которое материалисты всегда несут за свой материализм.