XXXVIII

— Кажется, моя левая сторона тоже парализована — писал Волк Ларсен на другое утро после своей попытки поджечь судно. — Онемение усиливается. Я с трудом двигаю рукой. Вы должны говорить громче. Последние пути сношения прерываются.

— Вы страдаете? — спросил я.

Пришлось громко повторить свой вопрос, прежде, чем он ответил:

— Не все время.

Его левая рука с трудом двигалась по бумаге и нам было чрезвычайно трудно разобрать, что он нацарапал. Это походило на «послание духов» на спиритических сеансах.

— Но я все еще здесь, — нацарапала его рука с меньшими усилиями, чем обыкновенно.

Карандаш выпал у него из руки, но мы снова вложили его.

— Когда я не страдаю от боли, то чувствую удивительное спокойствие. Я никогда не думал так ясно. Я могу размышлять о жизни и смерти, как индусские мудрецы.

— И о безсмертии? — громко сказала ему Мод на ухо.

Три раза рука пыталась написать ответ, но каждый раз безсильно падала. Карандаш выпал. Напрасно мы пытались снова вложить его. Пальцы не держали его. Тогда Мод сжала его пальцы своей рукой и рука, написала большими буквами и так медленно, что на каждую букву потребовалась целая минута:

— В-з-д-о-р-ъ.

Это было последнее слово Волка Ларсена, оставшагося до конца непобедимым скептиком. Рука его разжалась. Тело слегка зашевелилось, но затем всякое движенiе прекратилось. Мод выпустила его руку, она тяжело упала, карандаш скатился на пол.

— Вы еще слышите? — закричал я, держа его пальцы и ожидая, чтобы он надавил ими, что означало бы «да». Ответа не было. Рука была мертва.

— Я заметила, что его губы слегка движутся, — сказала Мод.

Я повторил вопрос. Губы задвигались. Она положила кончики пальцев на них. Я снова повторил вопрос. «Да», — сказала Мод. Мы вопросительно взглянули друг на друга.

— Но что же из этого? — спросил я. — Что можем мы еще сказать? Спросите его… — она колебалась.

— Спросите его что-нибудь такое, на что бы он ответил нет, — предложил я. — Тогда мы будем знать наверное.

— Вы голодны? — закричала она. Губы задвигались под ея пальцами и она сказала «да».

— Хотите мяса? — спросила она снова.

— «Нет», — сказала она.

— Хотите бульону?

— Да, он хочет бульону, — сказала она спо­койно, глядя на меня. — Пока он слышит, мы будем сообщаться с ним. А затем…

Она взглянула на меня, я увидел, что ея губы дрожат и глаза полны слез. Она наклонилась ко мне и я обнял ее.

— О, Гёмфри, — рыдала она, — когда же это все кончится? Я так устала, так устала.

Она спрятала голову у меня на плече и ея хрупкое тело все тряслось от рыданий. Она лежала в моих объятиях, нежная и воздушная, как перышко.

Я утешал и успокаивал ее, пока она совершенно не оправилась.

— Мне очень стыдно, — сказала она и затем прибавила с капризной улыбкой, которая мне так нравилась: — Но ведь я только маленькая, слабая женщина!

При наличности одной мачты, другую мы ставили сравнительно скоро; через несколько дней реи и снасти были на месте. С верхними парусами мы не справились бы, поэтому мы не поставили верхния половины мачт, и положили их на палубу.

Потребовалось еще несколько дней, чтобы поставить на место паруса. Их было всего три: два нижних марселя и кливер. Укороченные, с заплатами и обезображенные, они были очень смешны и совершенно не подходили к такому аккуратному судну, как Призрак.

— Но они сделают свое дело, — воскликнула Мод радостно. — Мы заставим их работать и смело вверим им свою жизнь.

Действительно, среди моих новых познаний, парусное мастерство занимало последнее место; я мог гораздо лучше управлять ими, чем делать их и нисколько не сомневался в том, что сумею привести шхуну в какой-нибудь порть Японии. На шхуне я нашел несколько книг по навигации и кроме того там же была еще составленная Волком Ларсеном таблица, по которой даже ребенок мог вести судно.

Что касается изобретателя этой таблицы, то положение его не изменилось. Но в тот день, когда мы окончили ставить паруса, он почувствовал приближение конца; я спросил его: — Вы все еще здесь? — И губы ответили «да». Но больше оне не шевелились.

Последний путь сообщения был прерван. Где-то в этой телесной могиле еще жила душа человека. Окруженный стенами из живой глины, еще горел его сильный разум; но он горел в молчании и во мраке.