XXVI

Волки Ларсен сам занялся угощением, о я отправился на бак перевязывать раненых. Мне не раз приходилось наблюдать изрядныя попойки, в клубах, например; но я никогда не видел, чтобы люди так пили виски, как пили его у нас сегодня — чашками, кружками, бутылками. И пили не по одной бутылке и не по две, а бутылку за бутылкой; им безпрестанно подносили все новыя и новыя. Пили все: пили раненые, пил помогавшей мне Уфти-Уфти. Не пил только один Луис, хотя и присоединился к общему веселью; это была настоящая сатурналия. Все кричали, громко вспоминали как сегодня бились, препирались о подробностях, или нежно обнимались с недавними врагами. Победители и пленники икали на плече друг у друга и с невозможными проклятиями клялись другь другу в верности и уважении; плакались о своих прошлых страданиях и о том, что им еще предстояло перетерпеть под железным управлением Волка Ларсена. Все дружно ругали его и разсказывали чудеса об его жестокости. Это было курьезное и вместе с тем страшное зрелище: тесное помещение с койками по обеим сторонам; пол и стены прыгали и становились под всевозможными углами; скудный свет и колоссальный чудовищный тени; затхлый воздух был густ от дыма, от тяжелаго запаха потных тел и иодоформа; лица были потныя, красныя, возбужденныя, словно не человеческия. Уфти-Уфти со своим нежным, почти женственным лицом подавал мне марлю и в то же время искоса поглядывал на эту сцену горящими глазами, и я понимал, что в его груди просыпается дикий дьявол. Доброе, юношеское лицо Гэрисона было искажено ненавистью и гневом, когда он разсказывал новичкам мрачную историю адскаго судна Волка Ларсена.

Вопк Ларсен, Волк Ларсен, это имя не сходило с уст. Волк Ларсен, обращающий людей в рабов, в свиней, который ползают перед ним и возмущаются тайком только под влиянием вина. Неужели я тоже одна из этйх свиней? подумал я. А Мод Брюстер? О, нет, нет!… Я стиснул зубы от гнева, при чем раненый, котораго я перевязывал, съежился от боли, а Уфти-Уфти взглянул на меня с удивлением. Я вдруг почувствовал в себе необычайную силу, любовь превратила меня в богатыря; я ничего не боялся. Я выполню свою волю, несмотря ни на что, несмотря на Волка Ларсена и на то, что я тридцать пять лет провел над книгами. И в конце-концов все будет хорошо — я сделаю, чтобы все было хорошо.

Я отвернулся от окружающаго меня ада и вышел на палубу.

В «третьем классе», где лежало два раненых охотника, делалось то же, что и на баке, только здесь не ругали Волка Ларсена. Наконец, покончив с своим делом, я возвратился в кают-компанию; Ларсен и Мод Брюстер ждали меня за накрытым столом.

Все пьянствовали на судне, но он один был трезв, он не выпил ни одной капли — при настоящих обстоятельствах он не смел пить, потому что он мог разсчитывать только на меня и на Луиса, да и Луис стоял теперь у руля. Мы мчались сквозь туман без вахты, без огней, и я не понимал, как мог Ларсен решиться поить вином людей в такую минуту; но он, очевидно, знал их психологию лучше меня.

Его победа над Смерть-Ларсеном оказала на него удивительное действие. Накануне он дофилософствовался до тоски, и я ежеминутно ждал обычнаго взрыва. Однако взрыва не последовало, и он был в самом прекрасном настроении. В нем не было ни следа мрачности, и я уже радовался этому; но, увы, я ошибался.

Как я уже сказал, он находился в прекрасном настроении: у него давно уже не было головной боли, глаза его были ясны, бронзовое лицо дышало здоровьем. Поджидая меня, он оживленно беседовал с Мод Брюстер. Они говорили об искушении, при чем он доказывал, что искушение является искушением только тогда, когда человек сознательно поддается ему и падает.

— По моему, — говорил он, — человек поступает согласно своим желаниям. У него много разнообразных желаний; он может желать избавиться от страданий или насладиться удовольствием. Но что бы он ни делал, он делает только потому, что желает этого.

— А если у него является одновременно два противоположных желания? — спросила Мод. — Я как раз об этом хотел говорить,

— Вот именно, когда в человеке борются противоположныя желания, тогда-то и сказывается его настоящая душа, — продолжала она, — Если душа хороша, то возьмет верх и хорошее желание, а в противном случае произойдет обратное. Решает именно душа.

— Это вздор, — воскликнул он нетерпеливо, — решает желание. Человек, например, желает напиться пьяным, но в то же время он и не хочет напиться. Как же он поступит? Он пешка, он раб своих желаний и верх возьмет то желание, которое в нем сильнее — вот и все. Здесь душе желать нечего. И искушение здесь никакой роли не играет, если только… — он остановился, обдумывая неожиданную мысль, если только его не искушает мысль остаться трезвым. Ха, ха, ха! что вы думаете об этом мистер Ван-Вейден?

— Думаю, что оба вы спорите только о словах, — сказал я. — Желание человека — его душа, т.-е. душа — сумма всех желаний. Вы оба не правы, потому что оба разделяете душу от желаний, тогда как то и другое — одно и то же. По-моему мисс Брюстер все-таки права, утверждая, что искушение остается искушением независимо от того, поддаемся ли мы ему, или нет. Ветер раздувает огонь в пламя; желание — тот же огонь; его раздувает вид желаемаго предмета или описание его. Вот это и есть искушение. Искушение — ветер, раздувающий огонь желания в всепобеждающее пламя. Если оно недостаточно сильно, то и желание не может быть непреоборимым. И искушение, как вы сказали, может толкать нас как в хорошую, так и в дурную стороны.

Когда мы сели за стол, я почувствовал гордость собою. Мои слова были очень решительны. Во всяком случае они положили конец спору.

Но Волк Ларсен был сегодня очень говорлив. Казалось, что в нем кипит энергия, которой нужен какой-нибудь выход. Он тотчас же завел разговор о любви и, по обыкновению. стоял на чисто материалистической точке зрения, а Мод — на идеалистической. Что же касается меня, то я едва принимал участие в разговоре, сделав только несколько замечаний и поправок.

Он быль блестящим спорщиком, но и Мод была не менее блестяща, и, любуясь ею, я часто терял нить разговора. У нея редко на лице выступала краска, но сегодня оно раскраснелось и было очень оживленно. Она была в ударе точно так же, как и Волк Ларсен, и оба они наслаждались спором. В доказательство своей мысли Волк Ларсен начал цитировать стихи. Читал он хорошо и с большим воодушевлением. Но не успел он произнести последния слова, как в двери показалась голова Луиса, и он шопотом сказал:

— Вам надо бы быть потише! Туман поднялся, и я видел огонь парохода перед самым носом шхуны.

Волк Ларсен так быстро выпрыгнул на палубу, что, когда мы успели добежать до него, он уже успел закрыть люк «третьяго класса», откуда доносилось пьяное оранье, и бежал на бак, чтобы закрыть кубрик, где орали пьяные матросы. Туман несовсем разсеялся, но поднялся довольно высоко, и ночь была совершенно темна. Прямо впереди нас я увидел красный и белый огни и ясно разслышал стук машин. Вне всякаго сомнения это была Македония.

Волк Ларсен возвратился на ют и мы стояли молчаливой группой, наблюдая за огнями, быстро идущими нам на перерез.

— К счастью у него нет прожектора, — сказал Волк Ларсен.

— А что, если бы я громко закричал? — спросил я шопотом.

— Тогда все было бы кончено, — ответил он, — Но вы подумали ли, что случилось бы тотчас же с вами?

Прежде чем я успел что-нибудь ответить, он схватил меня за горло своей горильей рукой и сделал движение, которое, если бы он сделад его посильнее, несомненно, сломало бы мне шею. Затем он отпустил меня, и мы продолжали смотреть на огни Македонии.

— А что, если бы я громко закричала? — спросила Мод.

— Я вас слишком люблю, чтобы причинить вам боль, — сказал он мягко… Нет, мало сказать мягко, в его голосе звучала такая ласка и нежность, что я весь задрожал. — Но все же не делайте этого, потому что я тотчас же сломаю шею мистеру Ван-Вейдену.

— В таком случае я ей разрешаю закричать, — сказал я с презрением.

— Я сомневаюсь, чтобы вы решились пожертвовать жизнью великаго мастера американской литературы, — сказал он с насмешкой.

Мы замолчали, хотя мы так уже привыкли друг к другу, что в этом молчании не было никакой неловкости; когда красные и белые огни исчезли, мы вернулись в каюту и снова принялись за прерванный ужин.

Они продолжали свой спор о любви и цитировали стихи. Когда Мод читала стихи, я смотрел на нее и на Волка Ларсена. Он следил за ней очарованным взглядом, он был сам не свой, и, когда она говорила стихи, у него тоже двигались губы, как-будто он повторял за нею слова.

— Ваш голос звучит, как скрипка, — перебил он ее вдруг, и в его глазах запрыгали золотыя искорки.

Я чуть не закричал от радости, когда увидел с каким самообладанием она приняла его слова; она дочла заключительный строки и затем постепенно перевела разговор на менее опасную тему. Я все время сидел в каком-то полуопьянении; через переборку доносились пьяные крики охотников, а человек, котораго я боялся, и женщина, которую я любил, все говорили и говорили. Стол не был убран. Матрос, заменявший Могриджа, очевидно, тоже принял участие в попойке.

В этот вечер жизнь Волка Ларсена, несомненно, достигла зенита своего напряжения. От времени до времени я забывал свои собственныя мысли и следил за ним, поражаясь его замечательным умом, заражаясь его страстью, — он теперь проповедывал страстный бунт. Он, конечно, сослался на Мильтоновскаго Люцифера, и острота его анализа характера Люцифера была почти гениальна.

— Он знал, что проиграет, но не боялся Божьих громов, — говорил Волк Ларсен. — Будучи низвергнут в ад, он все же не был побежден. Он увел с собою треть Божьих ангелов и тотчас же стал возбуждать человека против Бога и завербовал для себя и для ада большую часть людей. Почему его изгнали из рая? Потому что он был менее мужественен, чем Бог? менее горд? менее честолюбив? Нет! Тысячу раз нет! Бог был могущественнее — у него были громы. Но у Люцифера был свободный дух. Для него служить значило задыхаться. Он предпочитал страдать и быть свободным, чем быть счастливым, но прислуживаться. Он не хотел служить Богу. Он не хотел служить ничему. Он не хотел быть статистом. Он стоял на собственных ногах. Он был индивидуальностью.

— Он был первым анархистом, — сказала Мод со смехом, вставая и собираясь идти в свою каюту.

— В таком случае хорошо быть анархистомъи — вскричал он. Он тоже встал и стоял глядя на нее с золотыми искорками в глазах, необыкновенно мужественный и в то же время необыкновенно мягкий.

Мы вольны, наконец! Создатель создал ад. Не для себя; отсюда нас Он изгонять не станет. Здесь нет для нас преграды, нет запретов — Здесь наше царство, хоть царство это ад. Но быть царем в аду все ж лучше, чем рабом в раю.

Опять в ея глазах появилось выражение ужаса, и она сказала почти шопотом:

— Вы — Люцифер.

Дверь закрылась, и она ушла. Он с минуту стоял, глядя ей вслед, затем, опомнившись, взглянул на меня и сказал:

— Я сменю Луиса у штурвала и позову вас на смену в полночь. А теперь советую вам лечь спать.

Он натянул перчатки, надел на голову фуражку и отправился наверх, а я, следуя его совету, пошел к себе и лег. Почему-то, почему, я сам не знаю, я не сталь раздеваться и лег одетым. Некоторое время я прислушивался к шуму в «третьем классе» и думал о своей любви; но мой сон на Призраке стал настолько здоровым и нормальным, что крики и песни не могли помешать мне спать, и вскоре глаза мои закрылись, и я погрузился в глубокий сон.

Я не знаю, что меня разбудило, но я вскочил с койки с широко раскрытыми глазами и с смутным предчувствием какой-то опасности. Я толкнул дверь. Лампа в кают-компании еле горела, и я увидел Мод, мою Мод, боровшуюся изо всех сил в железных объятиях Волка Ларсена. Я видел ея напрасный усилия вырваться от него, и в один миг я очутился возле них.

Я ударил его кулаком по лицу, но это был ничтожный удар. Он свирепо зарычал и оттолкнул меня. Толчок был так силен, что я отскочил к двери, выбил ее собою и полетел со всего размаха в следующую каюту. С большим трудом выкарабкавшись из-под разбитой двери, я даже не почувствовал никакой боли. Меня охватила только бешеная, слепая ярость. Я, вероятно, дико закричал, выхватил кинжал и снова кинулся к нему.

Но в этот момент что-то случилось. Они стояли отдельно друг от друга. Я подскочил к нему с поднятым кинжалом, но не опустил его. Я был поражен его видом. Мод опиралась о стену, вытянув вперед руки для защиты; но он вдруг закачался, закрыл левой рукой лоб и глаза, а правую вытянул, как бы нащупывая себе дорогу, как это делают слепые. Он нащупал стену и с облегчением вздохнул, как будто обрадовавшись, что нашел опору.

Но кровь вдруг бросилась снова мне в голову, я вспомнил все то горе и все те унижения, который я терпел от него и все, что терпели от него другие. Я бросился на него, как безумный, и погрузил кинжал в его плечо. Я чувствовал, что я нанес ему только легкую рану и снова занес кинжал, чтобы поразить его в более опасное место. Но Мод вдруг закричала:

— Не надо! Ради Бога не надо!

Я невольно опустил руку, но только на мгновение. Рука с кинжалом снова поднялась, и я наверное убил бы Волка Ларсена, если бы она не встала между нами. Она обвила меня руками и ея волосы коснулись моего лица. Сердце мое страшно забилось, но вместе с тем и усилилась моя ярость. Она смело взглянула мне в глава,

— Ради меня, — молила она.

— Ради вас я убью его! — закричал я, стараясь освободить свою руку, но так, чтобы не поранить ее..

— Молчите! — сказала она, прижав свои пальцы к моим губам. Я готов был поцеловать их, несмотря на свою ярость, так сладко было их прикосновение; но не посмел. — Пожалуйста, пожалуйста, — молила она и совершенно обезоружила меня этими словами, который, как я узнал впоследствии, навсегда сохранили способность обезоруживать меня.

Я отступил назад и вложил кинжал в ножны, затем посмотрел на Волка Ларсена. Он все еще держался левой рукой за лоб. Она закрывала также его глаза. Голова его была наклонена, плечи опущены, и все тело его как будто повисло.

— Ван-Вейден, — произнес он хрипло и с испугом, — Ван-Вейден, где вы?

Я взглянул на Мод. Она ничего не сказала, но кивнула головой.

— Я здесь, — ответил я, подходя к нему. — Что с вами?

— Помогите мне сесть, — сказап он тем же хриплым, испуганным голосом.

— Мне нехорошо, очень нехорошо, Гёмп, — сказал он, когда я поддержал его рукою и усадил на стул.

Он облокотился на стол и опустил голову на руки. От времени до времени он качался взад и вперед, как будто от сильной боли. Когда однажды он приподнял голову, я увидел на его лбу крупныя капли пота.

— Мне плохо, очень плохо, — повторил он несколько раз.

— В чем же дело? — спросил я, положив ему руку на плечо. — Могу ли я чем-нибудь помочь вам?

Он отрицательно покачал головой с видимым раздражением, и я долгое время молча стоял возле него. Мод испуганно смотрела на него. Я не мог себе представить, что с ним случилось.

— Гёмп, — сказал он наконец, — я должен лечь. Отведите меня в каюту. Это сейчас пройдет. Это вероятно моя проклятая головная боль… Я всегда боялся этих болей. Мне казалось, что… впрочем, я сам не знаю, что говорю. Помогите мне лечь в постель.

Когда я уложил его на койку, он снова закрыл лицо руками и, когда я собрался уже уходить, то услышал, как он снова прошептал: «Мне плохо, мне очень плохо».

Когда я возвратился в кают-компанию, Мод вопросительно взглянула на меня. Я покачал головой и сказал:

— С ним что-то случилось, но я не знаю что. Он чувствует себя безпомощным и боится чего-то. Это с ним случилось вероятно раньше, чем я его ударил ножом, потому что я ему нанес только поверхностную рану. Вы, вероятно, лучше видели, что случилось?

Она отрицательно покачала головой.

— Я ничего не видела. Это для меня так же, загадочно, как и для вас. Он вдруг отпустил меня и зашатался. Но что нам теперь делать? Что делать?

— Пожалуйста подождите меня здесь, я сейчас вернусь, — ответил я.

Я пошел на палубу. Луис стоял у штурвала.

— Вы можете идти в кубрик, — сказал я ему, становясь на его место.

Он охотно повиновался, и я остался один на палубе Призрака. Как можно спокойнее я спустил лишние паруса, и шхуна почти остановилась. Тогда я вернулся в кают-компанию. Мод ждала меня, я приложил палец к губам, приглашая ее молчать и вошел в каюту Волка Ларсена. Он лежал в том же самом положении, в каком я его оставил, и безпрерывно качал головой из стороны в сторону.

— Могу ли я вам чем-нибудь помочь? — спросил я.

Он сначала ничего не ответил, но когда я повторил свой вопрос, то сказал:

— Нет нет, мне ничего не нужно. Оставьте меня до утра.

Но когда я повернулся к двери, то он снова стал качать головой. Мод терпеливо ждала меня, и я с радостью заметил, что она была совершенно спокойна.

— Хотите довериться мне и пуститься со мною в путешествие? Только должен вас предупредить, что нам придется сделать миль шестьсот? — спросил я.

— Вы хотите сказать… — спросила она, и я знал, что она уже угадала.

Да, я именно это хочу сказать, — ответил я. — Нам больше ничего не остается, как бежать в шлюпке.

— Не нам, а мне… — сказала она. — Ибо вы здесь в такой же безопасности, как раньше.

— Нет, именно нам… — повторил я упрямо. — Прошу вас оденьтесь как можно теплее и возьмите с собой свои вещи. Только, пожалуйста, поскорее, — прибавил я, когда она направилась в каюту.

Кладовая находилась как раз под кают-компанией, и, открыв в полу люк, я со свечей спустился вниз и стал выбирать припасы. Я выбирал, главным образом, консервы и, когда кончил, то стал передавать припасы наверх, где их принимала Мод. Мы работали в полном молчании. В судовой кладовой я взял одеяла, перчатки, непромокаемый плащ, морския шапки и тому подобный вещи. Предстояло тяжелое путешествие в открытой лодке в особенно бурную пору, поэтому нужно было всячески защитить себя от холода и сырости.

Мы с лихорадочной поспешностью перенесли вещи на палубу; Мод была достаточно сильна, но все же так утомилась, что в изнеможении уселась на ступеньки, ведущия на ют. Но таким образом она не могла бы отдохнуть, поэтому она легла, растянувшись на голых досках и вытянув руки. Я вспомнил, что то же самое делала моя сестра, когда очень уставала, и потому быль уверен, что она скоро отдохнет. Необходимо было захватить оружие, и я снова пошел в каюту Ларсена, Чтобы взять его ружье и винтовку. Я заговорил с ним, но не получил ответа, хотя голова его попрежнему качалась из стороны в сторону, и он, повидимому, не спал.

Прощай, Люцифер, — сказал я шопотом и тихо закрыл за собою дверь.

Нужно было достать еще заряды и для этого мне нужно было спуститься по лестнице, ведущей в «третий класс». Здесь охотники хранили аммуницию, и здесь, в нескольких шагах от их шумнаго пиршества, я взял два ящика с патронами и быстро возвратился на палубу.

Затем мне надо было спустить лодку — задача не легкая для одного человека. Я с большими усилиями поднял на линьках сперва один конец ея, затем другой и после того, как она поднялясь над бортом, я спустил ее таким же порядком за борт, закрепив ее фута на два над поверхностью воды. Я проверил ея снаряжение: весла, уключины и паруса — все было в полной исправности. Нужно было также позаботиться о воде, и я утащил со всех лодок боченки с водой. Так как всех лодок было девять, то следовательно у нас был большой запас воды, точно так же, как и порядочный балласт, хотя можно было опасаться перегружения лодки, так как мы брали с собой много припасов.

В то время, когда Мод передавала мне провизию, а я укладывал ее в лодке, из трюма вышел матрос. Он постоял у борта на надветренной стороне (а мы спустили лодку на подветренной стороне) и затем медленно пошел к средине судна; там он снова остановился и стоял против ветра спиною к нам. Я слышап как билось мое собственное сердце, когда скорчившись, пригнулся в лодке. Мод легла на палубу и лежала неподвижно в тени мачты.

Но матрос не повернулся; он вытянул руки над головой, потянулся, громко зевнул и медленно поплелся обратно в трюм.

Через несколько минуть мы окончили нагрузку лодки, и я спустил ее на воду. Когда я помогал Мод спускаться в лодку, мне пришлось обнять ее; я чуть не крикнул: — я люблю вас, я люблю вас! — Действительно, Гёмфри Ван-Вейден был наконец влюблен, подумал я, когда ея пальцы сжали мою руку. Я держался одной рукой за борт, а другою спускал ее в лодку; для этого нужна была порядочная сила, которой у меня не было еще несколько месяцев тому назад.

Когда ея ноги коснулись дна лодки, я пустил ея руку и затем сам вскочил в лодку. Я никогда не греб в своей жизни, но я вставил весла и с большими усилиями отъехал от Призрака. Затем я стал ставить парус. Я много раз видел, как это делали охотники и рулевые, но самому мне пришлось это делать в первый раз. То, на что им требовалось две минуты, взяло у меня минуть двадцать, но в конце-концов я все таки парус поставил и, взявши в руки правильное весло, направил лодку по ветру.

— Там лежит Япония, — сказал я, — прямо против нас.

— Гёмфри Ван-Вейден, — сказала она, — вы очень мужественный человек.

— Нет, — ответил я, — Это вы мужественная женщина.

Мы обернулись, движимые одним и тем же чувством, и в последний раз взглянули на Призрак. Его низкий корпус качался на волнах, паруса мрачно серели на фоне неба; его привязанный штурвал скрипел при каждом ударе волны по рулю; затем все это мало-по-малу исчезло в ночном сумраке, и мы остались одни на темном море.