XXXVII

Мы тотчас же перебрались на Призрак в наши прежния каюты и стали варить обед в кухне. Пленение Волка Ларсена пришлось очень кстати, ибо бабье лето окончилось и наступил дождливый сезон. Мы чувствовали себя очень хорошо, а мои неудавшияся ножницы, с висевщей под ними фок-мачтой, придавали шхуне деловой вид и обещали нам скорый отъезд.

Но теперь, когда Волк Ларсен был в кандалах, мы мало думали об отъезде. Второй припадок точно так же, как и первый, сопровождался полным упадком сил. Это Мод узнала, когда сделала попытку накормить его. Он выказывал некоторые признаки сознания, но когда она обращалась к нему с вопросами, то он не отвечал. Он лежал на левом боку и, повидимому, очень страдал. Он безпокойно ворочал головой по подушке и когда его левое ухо открылось, то он тотчас же услышал, что говорила Мод и ответил ей. Она тотчас же пришла ко мне.

Прижав подушку к его левому уху, я спросить его, слышит ли он меня, но он ничего не ответил. Когда же я снял подушку и повторил свой вопрос, то он быстро ответил, что он меня слышит.

— Вы знаете, что вы глухи на правое ухо? — спросил я.

— Да, — ответил он тихо. — И не только глух. Вся моя правая сторона поражена. Она точно онемела. Я не могу двинуть ни рукой, ни ногой.

— Опять притворяетесь? — спросил я сердито.

Он отрицательно покачал головой и его суровый губы искривились улыбкой. Это была действительно кривая улыбка, потому что приподнялась только левая половина губ; правая была парализована.

— Это была последняя штука Волка, — сказал он. — Я парализован и больше никогда уж не буду в состоянии ходить. Это большое несчастие, — продолжал он, — потому что я хотел сперва покончить с вами Гёмп… и я думал, что у меня хватить сил на это.

— Но на что это вам? — спросил я с любопытством, но не без некотораго ужаса.

Опять его суровый рот искривился улыбкой и он сказал:

— Только для того, чтобы чувствовать, что я жив, чтобы остаться до конца самым большим куском фермента и пожрать вас. Но умирать таким образом…

Он пожал плечами или вернее попробовал пожать ими, потому что только левое плечо его двинулось.

— Но чем вы объясняете то, что с вами случилось? — спросил я. — Что служить причиной вашей болезни?

— Мозг, — ответил он тотчас же. — Все произошло от этих проклятых головных болей.

— Это симптомы, — сказал я.

Он утвердительно кивнул головой.

— Я никогда в жизни не был болен. С моим мозгом что-то неладно. Может быть в нем образовалась какая-нибудь опухоль, или рак, или вообще что-нибудь в этом роде, что пожирает его и уничтожает. Эта болезнь поразила мои нервные центры и пожирает их клеточки одну за другою; отсюда и боль.

— И центры движения тоже поражены, — сказал я.

— Да, кажется; и, что хуже всего, так это то, что я должен лежать здесь в полном сознании, умственно совершенно не изменившись, сознавая, что точек соприкосновения между мною и миром становится все меньше и меньше. Я не могу видеть, и слух тоже изменяет мне; скоро я перестану говорить… Но я буду здесь, чувствуя себя живым, готовым действовать… и в то же время совершенно безпомощным.

— Вы говорите, что вы должны оставаться здесь; этим вы признаете существование чего-то в роде души, — сказал я.

— Вздор, — ответил он. — Это только значить, что хотя мой мозг поражен, но высшие психические центры не тронуты. У меня есть память, я могу думать и разсуждать. Когда это уйдет, то уйду и я. Душа!…

Он презрительно расхохотался и повернулся на левое ухо, в знак того, что не желает больше говорить.

Мод и я продолжали нашу работу под тяжелым впечатлением его страшной судьбы, хотя насколько она была страшна, мы себе плохо представляли. Мы были торжественно настроены и говорили шопотом.

— Вы можете снять наручники, — сказал он вечером того же дня, когда мы стояли над ним и вполголоса совещались. — Я теперь не опасен, ибо я паралитик. Скоро у меня, вероятно, начнутся пролежни.

Он улыбнулся своей кривой улыбкой, и Мод в ужасе отвернулась.

— Вы знаете, что у вас улыбка выходит кривой? — спросил я его. Я знал, что Мод будет ухаживать за ним, и хотел, по возможности, облегчить ей эту задачу.

— В таком случае я не буду больше улыбаться, — сказал он спокойно. — Я только думал, что что-нибудь не ладно. Моя правая щека вчера целый день была в каком-то онемелом состоянии. Последние три дня у меня было несколько предостережений. Временами моя правая сторона, а иногда рука или нога, словно делались чужими.

— Вы говорите, что моя улыбка кривая? — спросил он, спустя некоторое время. — Ну что же, с этих пор я буду улыбаться внутренне, в дуще, если вам так больше нравится. Представьте себе, что я улыбаюсь теперь.

В продолжение нескольких минуть он лежал спокойно, тешась, вероятно, своею странною прихотью.

Ничто в нем не изменилось. Это был все тот же неукротимый, страшный Волк Ларсен, но он находился в плену у своего тела, когда-то великолепнаго и непобедимаго. Теперь оно сковало его своими цепями, окружило его душу, отделило его от мира глухою стеною. Глаголь «делать» ушел из его лексикона, оставался только глаголь «быть», но быть только в полной неподвижности. У него осталась воля, но не было возможности претворить ее в действие. Дух его остался живым и бодрым, но плоть совершенно умерла.

Хотя я снял с него наручники, мы никак не могли привыкнуть к мысли, что он безпомощен. Нам он казался полным силы. Мы не знали, чего нам ожидать от него, какое страшное дело он мог еще придумать. Такое настроение было результатом нашего прежняго опыта с ним, и в этот день мы принялись за работу в очень тревожном состоянии.

После многих трудов мне, наконец, удалось поднять на борт самую длинную рею — длиною в сорок футов. При помощи лебедки я поднял ее почти перпендикулярно, прикрепил к ножницам и получил таким образом триножник в сорок футов высоты. При таких условиях я уже мог поднять нижния полумачты достаточно высоко, чтобы вставить их на место. Два дня спустя фок-мачта лежала на палубе, ея нижний конец я обтесал — правда, так неаккуратно, словно его обгрызла какая-нибудь гигантская мышь — но зато он свободно входил в свое отверстие на палубе.

Между тем с Волком Ларсеном случился второй ударь. Он начинал терять голос и только временами мог еще говорить. Как он выражался, его фонды то слегка поднимались, то падали. Иногда он начинал говорить, но вдруг останавливался посреди фразы, и мы иногда целыми часами ждали, чтобы он снова заговорил. Он жаловался на сильную боль в голове и установил систему сношенiя с ним для того времени, когда способность говорить совершенно покинет его. Одно слабое пожатие руки означало «да», два —«нет. Хорошо еще, что мы так условились с ним, потому что к вечеру того же дня он совершенно лишился голоса. Таким образом пожатиями руки он отвечал на вопросы, а когда хотел что-нибудь сказать, то левой рукой нацарапывал несколько слов на бумаге.

Между тем наступила суровая зима. Буря следовала за бурей, сопровождаясь снегом и дождем. Котики отправились на юг и остров опустел. Я работал с лихорадочной поспешностью. Несмотря на дурную погоду и на ветер, который мне особенно мешал, я работал на палубе с утра до вечера и моя работа быстро подвига­лась вперед. Фок-мачта уже лежала на палубе и я прикреплял к ней самыя необходимыя снасти и реи; Мод в это время зашивала паруса; она довольно удачно применяла кожаную ладонь вместо наперстка и толстую трехгранную иглу. Руки ея, при этом, покрылись ссадинами и пузырями, но она мужественно продолжала шить, отрываясь только, когда требовалось варить нашу незатейливую пишу, ухаживать за больным или помочь мне.

— Долой все суеверия! — сказал я в пятницу утром. — Я попробую поднять мачту сегодня же.

Все было готово. При помощи лебедки я поднял мачту торчком над палубой и неподвижно закрепил лебедку. Мод захлопала в ладоши и закричала.

— Идет, идет! У нас будет-таки мачта!

Но вдругь лицо ея приняло озабоченное выражение.

— Только конец не над отверстием, — сказала она. — Неужели придется опять начать сначала?

Я улыбнулся с видом превосходства; затем кое-где ослабил тросы, кое-где подтянул их при помощи блоков и, наконец, конец мачты очутился в дыре. Объяснив Мод, как отпускать лебедку, я спустился в трюм. Я крикнул Мод, и конец мачты стал медленно спускаться на свое место. Он несколько раз поворачивался в своем отверстии и застревал; пришлось несколько раз поднимать его, поворачивать и затем снова спускать, но к вечеру мачта оказалась на месте. Я громко вскрикнул и Мод прибежала посмотреть. При желтом свете фонаря, мы гордо смотрели на дело рук своих. Затем взглянули друг на друга и наши руки встретились в горячем пожатии. Глаза наши увлажнились слезами радости.

— В сущности, это было совсем нетрудно, — сказал я. — Вся штука была в том, чтобы все подготовить.

— Мне не верится, что эта большая мачта действительно стоить; что вы ее подняли из воды на воздух и затем водрузили на место. Это труд Титана.

— И титаны сами сделали много открытий, — начал я весело, но вдруг остановился и понюхал воздух.

— Пахнет гарью, — сказала Мод. Мы бросились к трапу, и я быстро взобрался на палубу. Густой дым валил из «третьяго класса». «Волк еще не мертв», прошептал я и бросился вниз.

Дым был так густ, что я ничего не видел и двигался ощупью, а чары Волка Ларсена были так сильны, что я ежеминутно ждал, что руки безпомощнаго гиганта схватят меня за горло и начнут душить. Я колебался, мне страстно хотелось убежать. Но я вспомнил о Мод и почувствовал, что уже не могу пойти обратно.

Я почти задыхался от дыма, когда подошел, наконец, к койке Ларсена; он лежал неподвижно, но слегка пошевелился, когда я прикоснулся к нему. Я нащупал поверх его одеяла и под одеялом, но нигде не было никаких признаков ни огня, ни жара. Но должен же был быть источник этого дыма, который слепил меня и заставил кашлять и задыхаться. Я потерял голову и стал метаться по трюму, но пришел в себя, когда ударился о стол. Я сообразил, что безпомощный Ларсен мог зажечь что-нибудь только около себя.

Я вернулся к его койке и столкнулся с Мод. Как давно она находилась в этой удушливой атмосфере, я не знаю.

— Ступайте на палубу, — решительно приказал я.

— Но, Гёмфри… — начала она странным, хриплым голосом.

— Идите, идите, — закричал я резко. Она послушно пошла, но я вдруг подумал; а что, если она не найдет трапа? Я пошел за ней и остановился у самаго трапа. Может быть она уже поднялась? Но вдруг я услышал ея слабый голос.

— Гёмфри, я заблудилась.

Я нашел ее возле стены и почти донес ее к трапу и вытащил наверх. Чистый воздух показался мне нектаром. У Мод только кружилась голова и я оставил ее на палубе, а сам снова спустился вниз.

Я принялся шарить под его одеялом и вдруг что-то горячее попало мне в руку. Тогда я понял: Волк Ларсен зажег матрац верхней койки сквозь щели в ея дне. Для этого его левая рука была еще достаточно сильна. Сырая солома матраца, зажженная снизу, не имея достаточнаго притока воздуха, только дымилась.

Когда я стащил матрац с койки, он сразу вспыхнул. Я выбросил горящие остатки соломы из койки и выскочил наверх, чтобы дохнуть свежим воздухом.

Достаточно было нескольких ведер воды, чтобы затушить горящий матрац; и минуть десять спустя, когда дым вышел, я позволил Мод спуститься вниз. Волк Ларсен был в безсознательном состоянии, но через несколько минут пришел в себя и попросиль бумаги и карандаш.

— Пожалуйста не мешайте мне, — писал он. — Я теперь улыбаюсь. Как видите, я еще кусок фермента.

— Я рад, что вы теперь все-таки только очень маленький кусочек фермента, — сказал я.

— Благодарю вас, — написал он. — Но подумайте, что перед самой смертью я стану еще меньше.

— И все же, Гёмп, я еще весь здесь, — написал он под конец. — Я могу думать яснее, чем когда бы то ни было раньше. Ничто меня не отвлекает. Сосредоточенность полная.

Это было похоже на послание из могилы; ибо тело этого человека стало его мавзолеем. И в этом странном склепе его дух все еще жил и боролся. И он будет жить, пока не исчезнет последняя возможность сношения, а после этого, кто может сказать, как долго будет еще жить его дух?