XXXV

На следующий день все было готово, мы начали подымать на борт верхния части полумачты. Верхняя часть грот-мачты была около тридцати футов длины, а фок-мачты — чуть-чуть короче; из них я собирался сделать ножницы. Задача была довольно сложная. Прикрепив к толстому концу полумачты канат, другой конец каната я обернул несколько раз вокруг лебедки, и мы принялись вертеть лебедку.

Мы были поражены, как легко тяжелая полумачта, при помощи лебедки, поднялась в уровень с бортом — на это ушло не больше часа. Зато выше борта она не пошла, а нужно было положить ее на палубу. Пришлось несколько раз спускать ее в воду и начинать сначала, пока я не догадался привязать канат не к концу, а почти к середине полумачты, несколько ближе к ея толстому концу. Наконец полумачта очутилась на палубе — на это у нас ушло целое утро. После обеда мы уже без всяких затруднений, в какой-нибудь час, вытянули на палубу вторую полумачту. Я крепко связал верхние концы обеих полумачт, подвязал к ним крепкий блок и закрепил нижние концы, чтобы они не скользили по палубе, и при помощи лебедки, мы к вечеру подняли ножницы торчком.

Волк Ларсен с самаго обеда присутствовал при нашей работе, сидя в стороне, но не промолвил ни слова. К вечеру он отправился в кухню и стал готовить себе ужин. Я очень устал, у меня ныла поясница, но я с гордостью глядел на свое сооружение и мне, как школьнику, хотелось попробовать поднять что-нибудь при его помощи.

— Вы слишком жадны, Гёмфри, — с улыбкой сказала Мод. — Нельзя же все сразу; и вы едва держитесь на ногах; оставим лучше до завтра.

— А вы? — сказал я с безпокойством. — Вы должно быть очень устали. Вы так трудились сегодня. Я горжусь вами, Мод.

— Но едва ли так, как я вами, — ответила она, взглянув мне в глаза с выражением, котораго я еще не видел раньше и которое заставило меня затрепетать от восторга. Затем она опустила глаза и, когда подняла их, они уже снова смеялись.

— Вот если бы нас могли видеть наши друзья, — сказала она. — Обратили ли вы внимание, какой у нас вид?

— На ваш вид я обращал внимание часто, — ответил я озадаченный выражением, которое я видел в ея глазах, а так же внезапной переменой разговора. — Господи! — вскричала она. — На что же я похожа?

— Скорее всего на воронье пугало, — ответил я. — Взгляните только на ваши грязный юбки и на эти прорехи. А кофточкаI Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы прийти к заключенью, что вы варили обед на костре, не говоря уже о том, что вам приходится возиться с светильниками из котиковаго жира. Но лучше всего, это ваша шапочка! И это та женщина, которая написала «Невольный Поцелуй»!

Она, сделала мне глубокий реверанс и сказала:

— Что же касается вас, сэр…

Мы продолжали весело болтать, но в ея шутливых словах, я все же уловил что-то серьезное, что напоминало то выражение, которое я поймал в ея глазах. Что же это было такое?

Может быть наши глаза говорили помимо нашей воли? Мои глаза говорили, я знаю, и я старался заставить их умолкнуть. Но она, может быть, поняла их язык? И неужели ея глаза тоже теперь заговорили? Что же иное могло означать это выражение, эти сверкающия искры в них и еще что-то, что нельзя выразить словами? Нет, это невероятно. К тому же у меня не было опыта в разговоре глазами. Я был только Гёмфри Ван-Вайденом, книгоедом, который только теперь был впервые влюблен.

Мы сошли на берег; надо было думать о другом.

— Как досадно, что, проработав весь день, мы не можем даже поспать спокойно ночь, — жаловался я после ужина.

— Но разве теперь есть опасность? Ведь он же слеп? — сказала она.

— Я не могу доверять ему, даже если он слеп. Его безпомощность еще больше озлобляет его. Завтра первым делом придется вывести якорь и поставить шхуну на середину бухты. И каждую ночь, когда мы будем отправляться на берег, господин Волк Ларсен будет оставаться пленником на судне. Таким образом, нам осталось дежурить только еще одну ночь.

Мы проснулись рано, и едва окончили завтрак, как начался разсвет.

— О, ГёмфриI — вскрикнула Мод в ужасе и остановилась, как вкопанная.

Я взглянул на нее. Она смотрела на Призрак. Я последовал за ея взглядом, но не увидел ничего феобеннаго.

Ножницы… — сказала она дрожащим голосом.

Я забыл об их существовании и теперь только заметил, что их не было.

— Если только он… — начал я свирепо.

Она с участием пожала мне руку и сказала:

— Теперь нам нужно будет начинать все снова.

— Поверьте мне, что мой гнев ничего не зна­чит, я не могу причинить зло даже мухе. И хуже всего то, что он это знает. Вы правы. Если он разрушил ножницы, то мне только придется их снова поставить.

— Но с этих пор я буду держать вахту на борту, — прибавил я необдуманно. — И если он снова вздумает мешать мне…

— Но я буду бояться на берегу одна, — сказала Мод, когда я успокоился. — Как было бы хорошо, если бы он благожелательнее относился к нам и помогал нам. Мы все могли бы так уютно устроиться на судне.

— Мы и будем жить на судне, — сказал я всё еще довольно свирепо, потому что разрушение моих любимых ножниц чрезвычайно взволновало меня. — To-есть, вы и я будем жить на судне, не обращая внимания на Волка Ларсена.

— Как это глупо с его стороны делать такия вещи, а с моей сердиться на него за это, — сказал я со смехом, несколько минуть спустя.

Но мое сердце замерло, когда мы взобрались на борт и увиделй, что он сделал. От ножниц не осталось и следа. Державшiе их тросы были перерублены, и он прекрасно знал, что я не сумею плесневать их. Я подбежал к лебедке — она была испорчена и не действовала. Затем я взглянул за борт: ни мачт, ни рей — ничего не было; он перерезал все державшие их концы и их унесло в море.

На глазах Мод показались слезы и на моих вероятно тоже. Что сталось с нашим проектом, снова оснастить Призрак? Волк Ларсен сделал свое дело хорошо. Я сел на борт и подпер подбородок руками в полном отчаянии.

— Он заслуживает смерти, — вскричал я, — и да простит мне Бог, что у меня не хватает мужества убить его.

Но Мод подошла ко мне, ласково провела рукой по моим волосам и сказала:

— Ничего, ничего, все обойдется. Мы правы, значит все должно быть хорошо.

Я вспомнил Мишле и прислонился головой к ея груди; и действительно я снова стал сильным. Дорогая, она была неисчерпаемым источником силы для меня. В самом деле, это только небольшая отсрочка. Отлив не мог далеко отнести мачты и ветра не было. Это означало только, что надо еще поработать, найти мачты и привезти их обратно. К тому же это нам послужить уроком. Я знал, что мне теперь ждать от него. Было бы хуже, если бы он подождал некоторое время и затем разрушил нашу работу, когда все было бы уже готово.

— Вот он, — шепнула она. Я взглянул на верх. Он медленно шел по юту.

— Не обращайте на него внимания, — шепнул я. — Он хочет посмотреть, какое это на нас произвело вдечатление. Но надо лишить его этого удовольствий. Снимите башмаки и возьмите их в руки.

Мы начали играть в прятки со слепым. Когда он шел на одну сторону, мы перебегали на другую и с юта наблюдали, как он поворачивал и щел по нашим следам. Но он как-то узнал, что мы находимся на борту, потому что сказал «доброе утро» и ждал ответа, Затем он пошел по направлению к корме, а мы проскользнули на нос. — О, я знаю, что вы на борту, — сказал он и после этого внимательно слушал, ожидая ответа.

Это напомнило мне большую сову, когда она, издав свой крик, прислушивается, не встрепенется ли где-нибудь в испуге ожидаемая добыча. Но мы не шевелились и только при его приближении бежали, держась за руки, как дети, преследуемые людоедом, пока Волку Ларсену это не надоело и он не спустился в каюту. Мы с трудом удерживались от смеха, когда надевали башмаки и спускались с борта в лодку. Когда я взглянул в карие глаза Мод, я забыл зло, которое он нам причинил и чувствовал только, что я ее люблю и что благодаря ей я силен и отвоюю себе дорогу обратно в Божий мир.