XXXII

Я проснулся с каким-то странным чувством, словно вокруг меня чего-то недоставало. Но когда я окончательно проснулся, я понял, что недоставало ветра.

За несколько месяцев это была первая ночь, которую я проводил под крышей, и теперь я лежал нежась под теплым одеялом, размышляя о странном впечатлении, которое произвело на меня отсутсгвие ветра, и наслаждался сознанием того, что я лежу на матраце, сделанном руками Мод. Когда я оделся и открыл дверь, волны все еще с шумом бились о берег. Но утро было ясное и солнце ярко светило. Я спал долго и теперь чувствовал необыкновенный прилив энергии и, как подобало жителю острова Старания, жалел о потерянном времени.

Но вдруг я застыл в изумлении. На берегу футах в пятидесяти от меня, стояло какое-то черное судно, без мачт, зарывшись носом в песок. Мачты и реи, перепутавшись с парусами и безчисленными тросами, лежали в воде рядом с ним.

Я протирал глаза, но, нет, это был он. Я тотчас же узнал наскоро сколоченную нами кухню взамен погибшей, знакомый ют и низкую яхт-каюту, еле поднимавшуюся над бортом. Это был Призрак.

Какой каприз судьбы привел его сюда, именно сюда? Какая странная случайность? Я посмотрел назад, на высокую скалистую стену и меня охватило отчаяние. Убежать было невозможно. Я подумал о Мод, спавшей в своей хижине, вспомнил, как она сказала мне «спокойной ночи, Гёмфри», вспомнил свое выражение «моя женщина, моя самка», и у меня потемнело в глазах.

Это может-быть продолжалось только часть секунды, но я потерял сознание. Когда я прищел в себя, передо мной стоял Призрак, носом на песке, его перепутанныя мачты и снасти висели сбоку и касались тихо журчавших волн. Надо непременно что-нибудь предпринять, но что?

Меня вдруг поразило, что на судне не было заметно никакой жизни. «Вероятно утомились и спят, подумал я». И второй моей мыслью было, что Мод и я можем еще убежать. Мы могли бы незаметно сесть в лодку и обогнуть мыс…

Я мог бы сейчас позвать ее и тотчас же пуститься в путь. Моя рука уже поднялась, чтобы постучать в ея дверь, но я вдруг вспомнил, что остров очень мал. Мы бы не могли на нем скрыться. Для нас оставался только огромный, бурный океан. Я подумал о наших уютных маленьких хижинах, о наших запасах мяса и сала, мху и дров, и понял, что мы не можем выжить на холодном море в такую бурную пору.

Я стоял в нерешительности перед ея дверью. Да, это невозможно, совершенно невозможно. Вдруг в голову явилась дикая мысль пойти и убить ее, пока она спит. Но затем у меня мелькнула новая мысль: все на борту спят, почему бы мне не пробраться на Призрак — ведь я хорошо знал, где находится койка Ларсена — и убить его. А потом… ну, да там увидим, что делать. После его смерти у нас останется время, чтобы подумать о другом, ибо, чтобы ни случилось потом, вряд ли положение стало бы хуже, чем теперь.

Мой кинжал висел у пояса. Я вернулся в хижину, взял ружье, убедился в том, что оно было заряжено и отправился на Призрак. С большим трудом, бредя в воде по пояс, я взобрался на борт. Люк кубрика был открыть. Я остановился и прислушался, но в нем было тихо. У меня вдруг мелькнула мысль: а что если Призрак покинуть всеми? Я прислушался еще раз. Ничего. Я осторожно спустился по трапу. Кубрик был пусть и в нем стоял затхлый запах, как в покинутом жилище. Всюду валялась старая, изодранная одежда, старые морские сапоги, изодранные непромокаемые плащи, — вообще то разнообразное старое тряпье, которое обыкновенно набирается в кубриках за время продолжительнаго путешествия. «Бросили все и убежали», решил я, поднимаясь на палубу. Надежда опять ожила в моей груди и я уже гораздо спокойнее осматривался. Я заметил, что лодок не было. Трюм, в котором помещались охотники, разсказал мне ту же историю, что и кубрик. Охотники, очевидно, бежали с такой же поспешностью, захватив только самое необходимое. Призрак был покинуть. Он принадлежал теперь мне и Мод. Я вспомнил о кладовой, помещавшейся под каютой, и мне пришла в голову мысль, что я могу приятно удивить Мод, если принесу к завтраку что-нибудь вкусное.

Переход от страха к радости, сознание, что мне не нужно совершать задуманнаго мною ужаснаго поступка, превратили меня в мальчика. Я выбежал из трюма на палубу, прыгая через две ступеньки, радуясь, что Мод уже не нужно будить и что у нея будет сюрприз к завтраку. Когда я пробегал мимо кухни, я с новой радостью подумал о том, что теперь вся кухонная утварь принадлежит нам. Я вскочил на ют и увидел… Волка Ларсена. Он стоял на трапе, ведшем в каюту, так что видны были только его голова и плечи, и смотрел прямо на меня. Его руки опирались на полуоткрытую дверь. Он не сделал никакого движения, только стоял и смотрел.

Я задрожал. Старая боль в желудке снова вернулась ко мне. Я оперся рукой о выступи каюты, чтобы удержаться на ногах, и не снускаль с него глаз. Мы оба молчали. В его молчании и неподвижности было что-то ужасное. Весь мой прежний страх вернулся и усилился в сто раз. А мы все стояли и молча глядели другь на друга.

Я чувствовал, что нужно что-то сдедать, но моя прежняя безпомощность охватила меня и я ждал, чтобы он первый ааговорил; я подумал, что мое положение теперь похоже на то, когда я приближался к котику сь намерением убить его, и в то же время желал, чтобы онь обратился в бегство. Наконец я вспомнил, что я иришел сюда не за тем, чтобы Волк Ларсен взял на себя инициативу действия, а для того, чтобы действовать самому. Я взвел оба курка и прицелился. Если бы он только пошелохнулся, я знаю, что я бы выстрелил в него. Но он стоял неподвижно и смотрел на меня. И, целясь в него дрожащими руками, я все же успел заметить, что лицо его носило следы истощенiя и было необычайно угрюмо и озабо­ченно. Щеки впали и на лбу собрались морщины, И мне показалось, что глаза его были какие-то странные; и не только выражение было странно, но, казалось, будто они гдядят в разныя стороны.

Пока я разглядывал его, в моем мозгу пробегали тысячи мыслей; но я подрежнему не мог спустить курка. Я опустил ружье и подошел к углу каюты, прежде всего потому, что мое нервное напряжение было невыносимо, а во-вторых, чтобы приблизиться к нему. Я снова поднял ружье. Он был в двух футах от меня. Его положение было безнадежно. Я решился. Я не мог промахнуться, как бы плохо я ни стрелял… и все же я не мог спустить курка.

— Ну? — нетерпеливо спросил он.

Я тщетно старался надавить пальцами на курок, или хоть сказать что-нибудь.

— Почему вы не стреляете? — спросил он.

Я прокашлялся, чтобы прочистить горло.

— Гёмп, — сказал он медленно, — вы не мо­жете этого сделать. Вы не совсем боитесь, но вы все-таки этого не можете сделать. Ваша условная мораль сильнее вас. Вы раб тех взглядов, среди которых вы выросли и о которых вы читали. Этот моральный кодекс был вбит вам в голову с того времени, как вы начали лепетать слова, и, несмотря на вашу философию и на все то, чему я вас научил, вы не можете убить безоружнаго, незащищающагося человека.

— Я знаю это, — сказал я хрипло.

— И вы знаете также, что я убил бы безоружнаго человека так же просто, как закурил бы сигару, — продолжал он. — Вы знаете меня, вы знаете, чего я стою, по вашей оценке, конечно. Вы называли меня змеей, тигром, акулой, чудовищем и Калибаном. И все же, вы — маленькая тряпочная кукла, вы — ничтожная говорящая машина, вы не в состоянии убить меня, как убили бы змею, или акулу, и только потому, что у меня есть руки, ноги и тело, похожее на ваше. Ха! Я все-таки быль о вас лучшаго мнения, Гёмп.

Он поднялся по трапу и подошел ко мне.

— Положите ружье. Я хочу кое-что спрооить у вас. Я еще не осмотрелся здесь. Что это за место и как лежит Призрак? Почему вы мокры? Где Мод? Извините — мисс Брюстер, или, может быть, я должен сказать миссис Ван-Вейден?

Я попятился от него, чуть не плача от досады, что не могу убить его, но все же у меня хватило ума настолько, чтобы не положить ружье. Я страстно желал, чтобы он сделал какое-нибудь враждебное движение, попытался ударить меня или бросился бы душить; потому что в таком случае я знал, что выстрелю в него.

— Это остров Старания, — сказал я.

— Никогда не слышал о таком острове.

— По крайней мере мы его так называем.

— Мы? Кто это мы?

— Мисс Брюстер и я. А Призрак лежит, как вы сами можете это видеть, носом в песке.

— Здесь есть котики, — продолжал он. — Они разбудили меня своим ревом, а то я бы еще спал. Я слышал их и вчера, когда подъехал. Это был первый признак того, что я на подветренном берегу. Они являются сюда выводить детенышей — я это место искал в продолжении многих лет. Благодаря моему брату Смерти-Ларсену, я, наконец, нашел его; это целое состояние, это золотой рудник. Какая здесь широта и долгота?

— Не имею об этом ни малейшаго понятия, — сказал я. — Но вы это должны знать довольно точно. Когда вы делали последния измерения?

Он многозначительно улыбнулся, но не ответил.

— Где же команда? — спросил я. — Как это случилось, что вы одни? — Я приготовился к тому, Что он снова не ответит на мой вопрос; но, к моему изумлению, он с готовностью ответил.

— Мой брать забрал у меня все через два дня после вашего ухода. Он взял меня на абордаж ночью, когда на палубе был только один вахтенный. Охотники изменили мне, как только он предложил им лучшия условия. Команда, конечно, тоже распрощалась со мной. Этого нужно было ожидать. Таким образом я остался один на судне. Счастье перешло к брату… все равно, оно осталось вь нашем семействе.

— Но как вы потеряли ваши мачты? — спросил я.

— Пойдите и посмотрите тросы, — сказал он.

— Да ведь они перерезаны ножом.

— Не совсем так, — разсмеялся он. — Это была более чистая работа. Взгляните снова.

Я взглянуль. Тросы, Державшие мачты, были почти совершенно перерезаны; была оставлена только часть их, чтобы они держались, пока не черезчур натянуты, а потом лопнули бы при малейшем напряжении.

— Это сделал поварок, — снова pасмеялся он. — Я знаю это, хотя и не застал его на месте преступления.

— Браво, Могридж, — вскричал я.

— Да, я сказал то же самое, когда все это полетело к чорту.

— Но где же были вы, когда все это происходило?

— Я сделал все, что мог. Но это не помогло.

Я повернулся, чтобы посмотреть еще раз работу Томаса Могриджа.

— Я посижу на солнце, — сказал Волк Ларсен.

В его голосе послышался как будто намек на физическую слабость; это было так странно, что я быстро взглянул на него. Он нервно проводил рукой по лицу, как будто снимал паутину. Я был озадачен.

— А как ваши головныя боли? — спросил я.

— Оне еще безпокоят меня, — ответил он. — Кажется сейчас начнется припадок.

Он соскользнул на пол, лег на бок, положив голову на согнутую руку и защищая кистью руки глаза от солнца. Я с изумлением смотрел на него.

— Ну, вот вам удобный случай, Гёмп, — сказал он.

— Я не понимаю вас, — солгал я, так как на самом деле я его отлично понял.

— Ну, ничего… — прибавил он тихо, как будто засыпая; — вам, вероятно, очень хотелось застать меня таким…

— Ну, нет, — ответил я, — я хотел, чтобы вы были за тысячу миль отсюда.

Он засмеялся, но ничего не сказал. Когда я прошел мимо него, он не шевельнулся, и я спустился в каюту. Там я приподнял люк и некоторое время подозрительно смотрел в темную кладовую. Спускаться я не решался. Что, если он устроит мне какую-нибудь ловушку? Мне совсем не хотелось попасться в нее. Я тихонько прокрался вверх по лестнице и взглянул на него. Он лежал так, как я его оставил. Я снова спустился вниз, но прежде, чем спуститься в кладовую, я из предосторожности открыл люк настежь. Но это было излишне. Через несколько минут я поднялся в каюту в запасом варенья, бисквитов, консервированнаго мяса, и закрыл за собою люк.

Взгляд, брошенный на Волка Ларсена, убедил меня, что он все время не двигался. Меня осенила блестящая мысль. Я прокрался в его каюту и взял его револьверы. Другого оружия не было, хотя я тщательно осмотрел остальныя три каюты. Чтобы быть вполне уверенным, я вернулся в трюм и кубрик, осмотрел их, затем прошел в кухню и взял оттуда острый нож. Затем я вспомнил о большом ноже, который он всегда носил с собой, и, подойдя к нему, заговорил с ним сначала тихо, потом громче. Он не двигался. Тогда я наклонился к нему, вытащил нож из-за пояса и вздохнул свободно. Теперь он не мог напасть на меня на разстоянии, а я мог остановить его пулей, если бы он попытался схватить меня своими горильими руками.

Наполнив кофейник и сковороду частью своей добычи и захватив кое-какую посуду из буфета, я оставил Волка Ларсена лежать на солнце, а сам отправился на берег.

Мод еще спала. Я раздул уголья и с лихорадочной поспешностыо сталь готовить завтрак. Когда он быль почти готовь, я услышал, что она ходит по хижине, совершая свой туалеть. Когда у меня все было готово, дверь открылась и она вышла.

— Это не хорошо с вашей стороны, — сказала она вместо приветствия. — Вы узурпируете мои прерогативы. Вы же знаете, что варить должна я?

— Только один раз… — взмолился я.

— Если вы обещаете больше этого никогда не делать, то я вас прощаю.

К моему удовольствию она ни разу не взглянула на берег и я выдержал тон так хорошо, что она безсознательно пила кофе из фарфоровой чашки, ела жареный картофель и намазывала мармеладом свой бисквит. Но это не могло долго продолжаться. Она вдруг заметила, что ела на фарфоровой тарелке, затем с изумлением увидела и все остальное. Затем взглянула на меня и медленно повернулась к берегу.

— Гёмфри, — сказала она, и прежний ужась изобразился на ея лице. — Разве он…

Я кивнул головой.