XXVII

Утро было серое и холодное. Лодка, низко накренившись под свежим ветром, быстро неслась по тому направленно, где по компасу находилась Япония. Хотя мои руки были в толстых рукавицах, все же пальцы мои окоченели и болели от держания правильнаго весла. Мои ноги тоже замерзли и я нетерпеливо ожидал восхода солнца.

Передо мной, на дне лодки, лежала Мод. Ей, по крайней мере, было тепло, потому что под нею и над нею были толстыя, теплыя одеяла. Одно из них я натянул ей на лицо, так что мне видны были только неясныя очертания ея фигуры и прядь светло-каштановых волос, унизанных блестками ночной росы.

Я не отрываясь глядел на эту прядку волос, которая казалась мне самым ценным сокровищем в мире. Взгляд мой был так пристален, что она, наконец, зашевелилась под одеялом, сбросила его с лица и улыбнулась.

— Доброе утро, мистер Ван-Вейден, — сказала она. — Вы еще не видели земли?

— Нет, — ответил я, — мы приближаемся к ней со скоростью шести миль в час.

Она сделала разочарованную гримасу.

— Но, ведь это сто сорок четыре мили в сутки, — успокоил я ее.

Ея лицо просветлело.

— А как много еще осталось?

— Сибирь лежит там, — сказап я, указы­вая на запад. — А на юго-западе лежит Япония и до нея около шестисот миль. Если ветер не ослабеет, то мы доберемся туда в пять дней.

— А, если нас застанет буря? Лодка ведь не выдержит?

— Для этого должна быть очень сильная буря.

— А если буря будет очень сильная?

— Но, ведь, нас может подобрать в каждый момент какая-нибудь промысловая шхуна. Их много в этой части океана.

— Однако, как вы озябли, — вскричала она. — Боже! Да вы дрожите! Не отрицайте этого. А я лежала под одеялами, мне было тепло, как дома!

— Но я не думаю, что мне было бы легче, если бы вы тоже озябли, — засмеялся я.

— Вам будет легче, когда я научусь править; чему я, конечно, научусь.

Она села и принялась за свой несложный туалет. Тряхнувши головой, она распустила свои каштановые волосы, которые облаком окружили ее и закрыли ея плечи и лицо. Милые каштановые волосы! Мне хотелось целовать их, перебирать пальцами, зарыться в них лицом. Я как очарованный смотрел на них, пока лодка не свернула в сторону, и захлопавший царус не предупредил меня о том, что я плохо исполняю свои обязанности.

Несмотря на свой аналитический ум, я всегда был идеалистом и романтиком, и теперь только начинал понимать физическия стороны любви. До сих пор любовь представлялась мне только в виде чисто духовной связи двух родственных душ, при чем о близости тел я никогда, не думал. Теперь же я чувствовал как душа проявляет себя при посредстве тела; чувствовал, что вид, ощущение волос дорогого существа является в такой же мере проявлением его души, как его взгляд и слова. Ведь, в сущности, чистый дух можно постичь только умом и сам он проявиться не может. Иегова антропоморфен потому, что он мог сноситься с иудеями только в понятных для них формах — в виде облака, в виде огненнаго столба.

Я глядел на волосы Мод, я любил их, и они сказали мне о любви больше, чем все поэты и музыканты в мире. Она быстрым движением откинула их назад, и из-под них снова выглянуло ея улыбающееся лицо.

— Почему женщины не носят всегда свои волосы распущенными? — спросил я. — Так гораздо красивее.

— О, если бы они только не путались! — засмеялась она. — А вот я, кажется, потеряла одну из своих драгоценных шпилек.

Я снова забыл править и с наслаждением следил за каждым ея движением. Я с наслаждением наблюдал в ней характерныя проявления женственности; ибо до сих пор я ставил ее слишком высоко и слишком отдалял ее от сферы чисто человеческой. В моем воображении она была какой-то недоступной богиней. Поэтому я с истинным восторгом наблюдап в ней такия черты, которыя ясно показывали, что в конце концов она все-таки только женщина: я восхищался характерным движением головы, которым она откидывала назад волосы и старание, с каким она искала затерявшуюся шпильку. Да она была женщиной и женщиной моего круга, и между нами была вполне возможна дивная близость мужчины и женщины, хотя в то же время я и знал, что всегда буду относиться к ней с глубоким уважением и с некоторым страхом.

Она, наконец, нашла свою шпильку, издав при этом прелестный радостный крик, и я с большим вниманием стал править. Я пробовал привязать и закрепить весло и после целаго ряда опытов добился того, что лодка стала довольно сносно держаться курса, не требуя от меня безпрестаннаго внимания.

— А теперь давайте завтракать, — сказал я, — но сперва вам надо одеться потеплее.

Я достал новую, теплую, шерстяную, почти непромокаемую рубаху, и большую морскую шапку, которая, в случае надобности, могла закрывать не только ея волосы, но и шею и уши. Хорошему все идеть, и Мод была в ней просто очаровательна; ничто не могло бы испортить ея чудный овал лица с почти классическими чертами, ея прекрасный, резко очерченныя брови и большие карие глаза, такие ясные и спокойные.

Вдруг нас ударил порыв ветра в тот момент, когда лодка находилась на гребне волны: лодка сильно накренилась и набрала ведра два воды. Я в это время открывал жестянку консервов, но мне удалось быстро схватиться, за правильное весло и во-время повернуть лодку по ветру; парус поплескался нисколько мгновений, но затем надулся, и мы снова быстро резали волны; я спокойно вернулся к своему завтраку.

— Кажется, вы придумали недурную комбинаций, — сказала она, указывая на приспособление, державшее правильное весло, — А, впрочем, я ничего не понимаю в этих вещах.

— Да, это будет действовать, пока мы идем по ветру; но затем мне самому придется править. — Я ничего не смыслю в технике, но не могу сказать, чтобы мне нравился ваш вывод. Ведь не можете же вы править и днем и ночью! Поэтому вы мне лучше дайте первый урок тотчас же после завтрака, а потом ложитесь спать. Мы заведем смену вахт, как на настоящем корабле.

— Право я не знаю, как учить вас, когда я сам еще учусь. Вы, вероятно, думали, что я хорошо умею управлять лодкой; на самом же деле мне до сих пор ни разу не приходилось бывать в шлюпке.

— Ну, в таком случае, будем учиться вместе, сударь. А так как вы перегнали меня на целую ночь, то теперь извольте разсказать все то, чему вы научились… Но сперва позавтракаем. Боже, как хочется есть.

— А кофе нет, — сказал я с сожалением, — И у нас не будет ни чаю, ни супу и вообще ничего горячаго, пока нам не удастся высадиться куда-нибудь на берег.

После завтрака, который мы завершили чашкой простой воды, я дал Мод первый урок по управлению лодкой; при этом мне самому многое стало яснее, так как мне пришлось вспомнить и то, что я знал об управлении больших судов и то, что, как я заметил, делали рулевые на шлюпках Призрака. Она оказалась замечательно способной ученицей и скоро научилась и держаться курса и, в случае надобности, отдавать парус. Она, словно утомившись, передала мне весло, но тотчас же принялась готовить постель.

— Ну, а теперь спать, сэр, и вы должны спать до самаго обеда.

Что мне делать? Она просила так настойчиво, что мне пришлось передать ей весло и покориться. Когда я улегся в приготовленную ею постель, я почувствовал настоящее чувственное наслаждение. Я с удовольствием закутался, мечтательно посмотрел на ея овальное лицо и карие глаза, сверкавшие из-под матросской шапки, и тотчас же заснул.

Когда я посмотрел на часы, был уже час дня — я проспал целых семь часов, и она все это время находилась у руля. Когда я принимал у нея руль, мне пришлось разжимать ея судорожно сжатые пальцы. Она до такой степени обезсилела, что не могла подняться с места. Мне пришлось наскоро закрепить весло и парус, и затем уложить ее на постель и растереть ея руки.

— Как я устала, — пробормотала она с глубоким вздохом, и голова ея безсильно упала на грудь.

— Только не бранитесь, слышите? Не смейте браниться! — тотчас же воскликнула она, поднимая голову.

— Нет, я не сержусь на вас…

— Но я вижу на вашем лице упрек…

— Да, конечно. С вашей стороны это не честно ни по отношению к себе, ни по отношению ко мне, потому что после этого я уже не могу доверяться вам.

— Я этого больше не сделаю, — сказала она с видом кающагося ребенка. — Обещаю вам.

— Обещайте, что будете слушаться, как матрос слушается капитана.

— Обещаю. Я сама знаю, что мне не следовало так делать.

— В таком случае обещайте еще одну вещь.

— Охотно обещаю.

— Обещайте, что никогда не будете ни о чем просить… потому что, таким образом, вы всегда можете уничтожить мою власть.

Она весело расхохоталась — она, очевидно, сама прекрасно заметила могущественное влияние своих просьб.

— Вы очень мило произносите слово «пожалуйста…»

— Но не следует этим злоупотреблять, — добавила она.

Но на этот раз она едва улыбнулась, и ея голова снова упала на грудь. Я быстро укутал ее одеялом и концом его закрыл ей голову. Увы, она была очень не крепка, а нам предстояло пройти еще при самых трудных обстоятельствах не менее шестисот миль. Кроме того, в этой области бури случались весьма часто. Однако я как-то не чувствовал страха, несмотря на то, что и большой веры в будущее у меня не было. Все окончится благополучно, все должно окончиться благополучно, — внушал я себе ежеминутно.

После полудня ветер значительно посвежел, усилилось волнение, что чрезвычайно затрудняло мою задачу. Однако, значительный запас провианта и девять боченков воды представляли собою такой значительный балласт, что шлюпка довольно устойчиво выдерживала натиск ветра и волн. Наконец, пришлось убрать большой парус, оставив только один риф.

К вечеру на горизонте показался дым. — Это быль либо какой-нибудь русский крейсер, либо, скорее всего, Македония, все еще искавшая встречи с Призраком. Солнце в этот день не показывалось и было чрезвычайно холодно. К ночи все небо обложило тучами и посвежело настолько, что нам пришлось ужинать в рукавицах, причем я так и не покидал весла и наскоро закусывал в промежутках между порывами ветра. Наконец, когда стемнело, пришлось убрать даже последний риф. Ветер и волнение до такой степени усилились, что я решился приготовить так называемый «штормовый якорь». Это было делом несложным, хотя я и знал о нем только по разсказам охотников. Я снял мачту и бумшприт, прибавил сюда два весла, завернул все это в парус, крепко перевязал, привязал к длинной веревке и бросил за борть, а конец веревки прикрепил к корме; это приспособление держалось над поверхностью воды и двигалось вперед значительно медленнее, чем лодка; вследствие этого оно удерживало шлюпку в направлении, параллельном ветру и волнению, значительно уменьшая возможность опрокинуться.

— Ну, а дальше что? — весело спросила Мод, когда я окончил работу и снова натягивал рукавицы.

— А дальше, посмотрим. Мы теперь уже не направляемся к берегам Японии, а подвигаемся к юго-востоку со скоростью двух миль в час.

— Значить, если ветер не изменится за ночь, то мы сделаем всего только двадцать четыре мили? — Да, а если он будет дуть трое суток, то мы сделаем сто сорок миль.

— Ну, трое суток он не будет дуть, — ска­зала она с уверенностью. — Он повернется и снова станет попутным.

— Море — среда капризная.

— То море, а то ветер. Я слышала, как вы красноречиво описывали пассаты.

— Жаль, что я не захватил хронометра и сек­станта. Теперь нас понесет в сторону, а потом какое-нибудь шальное теченiе понесет нас еще Бог знает куда и определить, где мы находимся, будет совершенно невозможно. Мы не успеем оглянуться, как нас унесет на пятьсот миль в сторону.

Но я тотчас же спохватился, попросил у нея прощения и обещал больше никогда не приходить в уныние. По ея настояниям, я предоставил ей вахту до полуночи, но, прежде чем лечь, я закутал ее одеялом и надел на нее непромокаемый плащ. Спал я только урывками. Лодка прыгала по волнам, волны шумели и нас безпрерывно обдавало мелкой водяной пылью. И все же это была не очень плохая ночь — пустяки в сравнении с теми ночами, которыя мне пришлось проводить на Призраке; и может-быть пустяки в сравнении с теми ночаим, которыя нам еще предстояло провести в этой скорлупе. Доски, из которых была сделана наша лодка, были в три четверти дюйма толщины, так что между нами и морской бездной была перегородка тоньше одного дюйма.

И все же я снова утверждаю, что не боялся. Смерть, которой я так боялся, благодаря Волку Ларсену и Томасу Могриджу, меня больше не страшила. Появление в моей жизни Мод Брюстер, казалось, преобразило меня.

Я пришел к убеждению, что гораздо лучше любить, чем быть любимым, ибо у человека появляется нечто настолько ценное, что он готовь отдать ему свою жизнь. Я теперь забывал о собственной жизни из любви к другой жизни, но, несмотря на это, я никогда так не хотел жить, как именно теперь, когда я так мало ценил собственную жизнь. Вероятно потому, думал я, что мое существование теперь имело наибольше смысла. Потом я задремал и только по временам всматривался в темноту, где, я знал, сидит Мод, следя за пенящимися волнами и готовая позвать меня при малейшей опасности.