XXIII

Дул свежий ветер, и Призрак быстро несся к северу, к стаду котиков. Мы встретили стадо у сорок четвертой параллели. Море было бурно и его покрывал густой туман. Иногда мы по нескольку дней не видели солнца и не могли делать никаких наблюдений; затем ветер разгонял туман, поверхность океана снова блестела перед нами, волны вздымались и шумели, и мы снова узнавали, где мы находимся. Хорошая погода держалась дня два, три, и затем густой туман снова обволакивал нас.

Охотиться при таких условиях было чрезвычайно опасно; все же лодки каждый день спускались в воду и тотчас же исчезали в серой мгле, и мы их не видели до самой ночи, когда оне одна за другой вдруг выползали из тумана, как морския привидения. Вэнрайт, — тот охотник, котораго Ларсен похитил вместе с его лодкой и людьми — воспользовался этой сумрачной погодой и бежал. В одно прекрасное утро, он исчез в тумане вместе со своими людьми, и мы его больше не видали. Впоследствии мы узнали, что они попали на какую-то шхуну, затем несколько раз переходили с одной шхуны на другую, пока, наконец, не нашли свою.

Я решился последовать их примеру, но все не было случая. Боцману не приходилось отправляться со шлюпками и, несмотря на все мои хитрые подходы, Волк Ларсен ни разу мне этого не позволил. Так мне и не удалось бежать и увезти с собою мисс Брюстер. Между тем я с ужасом думал о нашем положении и о будущем, старался отогнать мысли о нем, но оне упорно возвращались гнетущия, как кошмар.

В свое время я прочел не мало романов из морской жизни, в которых описывалась женщина, окруженная исключительно мужчинами. Однако я никогда не представлял себе достаточно ярко всю трудность ея положения при подобных обстоятельствах. А теперь я видел это воочию. Если она не терялась, если мужественно глядела вперед, то только потому, что это была такая необыкновенная женщина, как Мод Брюстер. Трудно было себе представить человека в более неподходящей обстановке. Она была вся такая хрупкая, воздушная, такая светлая и грациозная; мне казалось, что она даже не ходить, как прочие люди, а словно плывет в воздухе, и, когда она приближалась ко мне, мне казалось, что ко мне на безшумных крыльях подлетала птичка.

Она походила на изящную безделушку из дрезденскаго фарфора, которая при малейшей неосторожности может разбиться. Я никогда раньше не видел такого полного соответствия между телом и духом. Критики говорили, что ея стихи возвышенны и духовны; таково же было и ея тело; оно казалось частью ея души, казалось связанным с земною жизнью самыми хрупкими узами.

Она представляла собою яркий контрасгь с Волком Ларсеном. Однажды утром я увидел их гуляющими по палубе, и мне пришла в голову мысль, что они стоят на противоположных концах человеческой эволюции, при чем он представлял собою кульминационный пункт дикости и зверства, а она — лучшее произведение утонченной культуры. Правда Волк Ларсен обладал необыкновенно сильным интеллектом; но он служил ему исключительно для оправдания его зверских инстинктов и поэтому делал его еще более страшным зверем. У него была великолепная мускулатура, он шагал с уверенностью сильнаго человека, тем не менее его походка не была тяжела. В том, как он поднимал и опускал ногу, чувствовалась дикость и примитивность. Он ступал мягкой, как у кошки, и в то же время сильной, уверениой походкой. Я бы сравнил его с большим тигром, животным храбрым и хищным. Острый, сверкающий взгляд, который по временам виднелся в его глазах, вполне походил на подобный же взгляд запертых в клетке леопардов и других хищных зверей.

Но сегодня я заметил, когда они ходили по палубе, что она как-будто водила его за собой. Они подошли к тому месту, где я стоял у входа на шканцы, и, хотя она внешним видом не выдала себя, тем не менее я чувствовал, что она очень взволнована. Она сказала несколько невначительных слов, глядя на меня и довольно спокойно улыбнулась; но я видел, что ея глаза невольно останавливались на нем с выражением затаеннаго ужаса.

В его глазах я увидел причину ея смущения. Обыкновенно серые, холодные и жестокие, теперь они были золотистаго оттенка и в них светилась теплота и мягкость. Они точно испускали сияние. Но в то же время они так ясно молили, молили и приказывали, так ясно в них чувствовалось волнение крови, что ни одна женщина, а тем более Мод Брюстер, не могла бы не понять.

Ея ужас передался мне, и в этот ужасный момент, — самый ужасный, какой только может испытать мужчина — я понял какими-то неисповедимыми путями, что она дорога мне. Сознание, что я люблю ее, наполнило меня еще большим ужасом. Сердце мое сжалось, и кровь застыла в жилах, но в то же время что-то заставило меня, помимо моей воли, ответить взглядом на взгляд Ларсена. Он тотчас же пришел в себя. Золотыя искорки мигом потухли в его глазах. Они стали снова серыми и холодными и он слегка поклонился и ушел.

— Я боюсь… — прошептала она, дрожа всем телом. — Я так боюсь!

Я тоже был испуган и ошеломлен своим двойным открытием, но я постарался ответить как можно спокойнее.

— Все обойдется, мисс Брюстер. Поверьте мне, что все уладится.

Она ответила мне благодарной улыбкой и стала спускаться в каюту.

Я долгое время стоял на том месте, где она оставила меня. Я чувствовал настойчивую потребность разобраться в себе и сообразить все значение неожиданно произошедшей во мне перемены. Ко мне пришла, наконец, любовь; пришла тогда, когда я меньше всего ее ждал и при самых неблагоприятных обстоятельствах. Моя философия, конечно, всегда признавала неизбежность любовнаго призыва, и это должно было случиться рано или поздно; но благодаря тому, что я все свое время посвящал только книгам, любовь застала меня врасплох и неподготовленным к ней. Мод Брюстер! Я вспомнил ея первый томик, лежавший на моем письменном столе и затем целый ряд маленьких томиков на полке в моей библиотеке. Как я радостно приветствовал появление каждаго из них! но теперь их место было в моем сердце.

В моем сердце? Мне это вдруг показалось невероятным. Я постарался взглянуть на самого себя со стороны. Возможно ли, чтобы Гёмфри Ван-Вейден, «холодная рыба», «безчувственное чудовище» и «аналитический демон», как меня называл Фурусэт, возможно ли, чтобы он был влюблеы? И затем, без всякой последовательности мысли, я вдруг почему-то вспомнил маленькую биографическую заметку о ней и сказал себе: «она родилась в Кембридже и ей двадцать семь лет». Но свободна ли она? Мое сердце вдруг сжалось от совершенно новаго для меня чувства — ревности и у меня уж больше не было никаких сомнений: да, я действитепьно влюблен. И женщина, которую я люблю — Мод Брюстер!

Затем на меня снова напало сомнение. Не потому, что я боялся любви, или не хотея ея. Наоборот, я быль большим идеалистом, и по моей философии любовь была целью и вершиной существования, самой высшей радостью и счастьем в жизни чеповека, и ее следовало приветствовать и открывать для нея свое сердце. Но теперь, когда она пришла, я не мог поверить. Неужели и мне дано такое счастье? Это было слишком, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я давно решил, что это величайшее счастье не для меня, и поэтому, хотя я быль всегда окружен женщинами, я привык смотреть на них только с эстетической точки зрения. Временами я смотрел на себя, как на человека, который находится вне сферы любви, как на монаха, недоступнаго для страстей, которыя я так хорошо видел и понимал в других. И теперь страсть пришла и ко мне, пришла тогда, когда я не мечтал о ней и не звал ее. В состоянии, близком к экстазу, я оставил свой пост у входа на шканцы и пошел по палубе, бормоча прекрасные стихи Браунинга, ослепленный, ничего не замечая вокруг себя. Резкий голос Волка Ларсена вывел меня из задумчивости.

— Какого чорта вы тут делаете? — спросил он.

Я пришел прямо на нос, где матросы красили что-то и чуть-чуть не перевернул ведро с краской.

— Что вы, спятили что ли, или вас хватил солнечный удар? — резко спросил он.

— Нет, просто разстройство желудка, — ответил я и продолжал свою прогулку, как будто ни в чем не бывало.