III

Волк Ларсен перестал браниться так внезапно, как и начал. Он снова зажег свою сигару и посмотрел вокруг себя. Его взгляд упал на кока.

— Ну, что, поварок? — начал он ласково, но эта ласковость была холодна, как сталь.

— Что угодно, сэр? — угодливо отозвался кок.

— Не думаете лй вы, что вы уже достаточно долго вытягивали свою шею? Это, ведь, вредно для здоровья, знаете? Боцман умер, и я не могу потерять еще и вас, это было бы чрезмерной роскошью. Вы должны очень заботиться о своем здоровье, поварок. Поняли?

Тон, каким было сказано это последнее слово, представлял разительный контраст с тоном его предыдущей речи. Слово хлестнуло, как удар бича. Повар совсем съежился.

— Слушаю, сэр, — робко ответил Он, и его провинившаяся голова мигом исчезла в кухонную дверь.

Но этот неошиданный нагоняй, очевидно, относился не только к повару, потому что и остальная команда тотчас же приняла равнодушный вид и каждый взялся за свое дело. Только несколько человек, которые праздно шатались по палубе, между люком и кухней, и которые, повидимому, не были матросами, продолжали негромко разговаривать между собою. Как я потом узнал, это были охотники, люди убивавшие котиков и считавшиеся значительно Высшей породы, чем обыкновенные матросы.

— Иогансен! — крикнул Волк Ларсен. Один матрос послушно приблизился к нему. — Принесите свою иглу и кожаную ладонь и зашейте этого прощелыгу. Кусок старой парусины найдете в парусной кладовой. Постарайтесь, чтобы ее хватило.

— Что мы привяшем к его ногам, сэр? — спросил матрос после обычных «слушаю, сэр».

— Посмотрим, — ответил Ларсен и закричал: — Повар!

Томас Могридж выскочил из кухни, как Петрушка из-за ширм.

— Пойдите вниз и наберите мешок угля.

— У кого-нибудь из вас, господа, есть библия? — спросил затем капитан, обращаясь к охотникам, ходившим по палубе.

Они отрицательно покачали головой, при чем один из них сделал какое-то шутливое замечание, которое я не разслышал и которое вызвало общий смех.

Волк Ларсен обратился с тем же вопросом к матросам. Библия и молитвенник были, повидимому, редко встречающейся вещыо среди этих людей; но один из матросов вызвался сходить вниз и спросить у сменных вахтенных, но через минуту он возвратился с ответом, что и у них нет требуемой книги.

Капитан пожал плечами. — Ну, в таком случае мы его опустим без лишней болтовни, если только человек, котораго мы нашли за бортом, не знает погребальных молитв; он похош на священника.

С этими словами он повернулся ко мне, и посмотрел мне в лицо.

— Вы священник, не так ли? — спросил он.

Охотники — их было шесть — повернулись и посмотрели на меня. Я с болью сознавал, что я больше всего походил на воронье пугало. Раздался смех, и этот смех не был ни тише, ни мягче от того, что мертвый человек с своей насмешливой улыбкой лежал тут же на полу перед нами; этот смех был также громок, груб и откровенен, как само море; ибо он исходил из грубых чувств и притупленной чувствительности этих грубых натур, которыя и не подозревали о существовании вежливости или деликатности.

Волк Ларсен не разсмеялся, хотя и в его серых глазах блеснула веселая искорка; и в этот момент, сделав шаг вперед и став с ним лицом к лицу, я впервые разсмотрел этого человека, независимо от его фигуры и от того потока брани, который только что изливался из его уст. Лицо его с крупными чертамии резкими линиями было довольно грубое и с перваго взгляда казалось массивным; но, как и в фигуре, массивность как-то скрадывалась и оставалось впечатление, что где-то в глубинах его души таилась огромная умственная или духовная сила. Нижняя челюсть, подбородок, довольно высокий лоб с выпуклостями над бровямй, — все эти черты необычайно крупныя и крепкия сами по себе, казалось, еще говорили о необыкновенной силе и мужестве духа, незримаго для глаз.

Глаза — а мне впоследствии пришлось узнать их хорошо — были большие и красивые, широко разставленные, и прятались под густыми, черными дугообразными бровями. Они были того обманчииваго сераго цвета, который вечно меняется и принимает различные оттенки и цвета; который бывает то светло-серым, то темно-серым, то серо-зеленым, то серо-голубым, чистым и ясным, как морская лазурь. Это были глаза, которые скрывали душу за тысячью ширм и которые, иногда, в чрезвычайно редкие моменты открывалис и как бы совершенно обнажали ее.

Эти глаза могли хмуриться и в своей безнадежной мрачности походить на серое свинцовое небо; могли сверкать и сыпать искрами, как быстро мелькающая в воздухе шпага; могли становиться холодными, как полюс, и могли становиться теплыми и мягкими; в них тогда светились огоньки любви, глубокой и мужественной, притягательной и порабощающей, которая в одно и то же время очаровывает и подчиняет женщин, заставляя их покоряться с радостыо, с полной готовностью к какой угодно жертве.

Но возвратимся к разсказу. Я сказал ему, что, к несчастью, я не священник; тогда он резко спросил:

— Чем же вы зарабатываете свой хлеб?

Сознаюсь, что мне никто еще не предлагал подобнаго вопроса, и мне никогда еще не приходилось о нем думать. Он застал меня врасплох, и, прежде чем я мог найтись, я глупо ответил, запинаясь: — Я… я джентльмэн [ 1 ].

Его губы искривились насмешливой улыбкой.

— Я работал и работаю, — закричал я поспешно, точно он был мой судья и мне нужно было оправдаться перед ним; хотя в то же время я вполне сознавал всю глупость и ненужность своих объяснений.

— Для хлеба?

В нем было нечто до того властное и повелительное, что я совершенно растерялся, я был ошеломлен, как ребенок, дрошащий от страха перед строгим учителем.

— Кто вас кормит?

— У меня есть средства, — ответил я глупо и чуть не прикусил себе язык от злости. — Но, простите, все это не имеет никакого отношения к тому, о чем я, собственно, хотел говорить с вами.

Но он не обратил никакого внимания на мое возражение.

— А кто их добыл? А? Я так и думал. Ваш отец? Вы висите на ногах умершаго человека. У вас никогда не было ничего своего. Вы сами не могли бы прожить ни одного дня собственными средствами и ничего достать, чем бы набить себе желудок. Покажите мне вашу руку.

Прешде чем я успел сообразить что делать, он сделал два шага по направлению ко мне, схватил мою правую руку и стал ее разсматривать. Я попробовал отнять ее, но его пальцы без всякаго видимаго усилия сжимали ее все крепче и крепче, пока я не почувствовал, что он скоро мне ее раздавит. При таких обстоятельствах было трудно сохранить свое достоинство. Я не мог ни бороться, ни вырывать ее как школьник; но не мог также броситься на это чудовище, так как ему стоило только повернуть мою руку, чтобы сломать ее. Мне ничего не оставалось делать, как только стоять и терпеливо переносить это оскорбление. Но в то же время я успел заметить, что карманы умершаго матроса были опорожнены, и содержимое их лежало да палубе, и что его тело завернули в парусину, края которой матрос Иогансен сшивал грубыми суровыми нитками, опирая иглу о кусок кожи, прикрепленный к ладони.

Волк Ларсен с презрением выпустил мою руку.

— Руки вашего умершаго отца сохраняют ваши руки мягкими и нежными. Вряд ли оне годны на что-нибудь иное, кроме мытья посуды.

— Я хочу, чтобы вы высадили меня на берег, — сказал я твердо, успев уже овладеть собою. — Я заплачу вам за потерю времени и за безпокойство.

Он с любопытством взглянул на меня. В глазах его заиграла насмешка.

— Я хочу вам сделать встречное предложение. Мой боцман умер и мне придется сделать кое-какия перемещения. Матрос, который стоял за ним, станет на его место, каютный юнга займет место матроса, а вы займете место юнги, подпишите условие на рейс и будете получать двадцать долларов в месяц на полном содержании. Что вы скажете на это? И знаете, это пойдет вам на пользу. Это из вас сделает человека. Вы за это время можете выучиться стоять на собственных ногах и может быть и немного ковылять на них.

Но я его не слушал. Паруса судна, которое я заметил на юго-западе, становились больше и яснее. Это была такая же шхуна как и Призрак, хотя корпус самого судна был несколько меньше. Она красиво неслась, прыгая по волнам, прямо на нас, повидимому, собираясь пройти совсем близко от нас. Ветер вдруг усилился, и солнце, несколько раз сердито сверкнув, исчезло за тучами. Море стало вдруг свинцово-серым, вздулось и начало подбрасывать белые пенящиеся гребни к самому небу. Мы пошли быстрее, сильно накренившись на одну сторону. Однажды, при сильном порыве ветра борт погрузился в воду, и палуба на той стороне на минуту покрылась водой, что заставило нескольких охотников быстро отскочить от борта,

— Это судно скоро пройдет мимо нас, — сказал я после небольшой паузы. — Так как оно идет в обратном направлении, то возможно, что оно направляется в Сан-Франциско.

— Весьма возможно, — ответил Волк Ларсен, полу-отвернувшись от меня, и тотчас же закричал: — Повар! Эй, повар!

Лондонец высунулся из кухни.

— Где тот малый? Скажите ему, чтоб он шел сюда.

— Слушаю, сэр, — и Томас Могридж быстро шмыгнул на нос судна и исчез в кубрике. Через минуту он вынырнул оттуда, и вслед за ним вышел молодой парень, лет восемнадцати или девятнадцати, с крепкой, коренастой фигурой и красной, неприятной физиономией.

— Вот он, сэр, — сказал повар.

Но Волк Ларсен не обратил на него внимания и тотчас же обратился к юнге.

— Как вас зовут?

— Джордж Лич, сэр, — послышался недовольный ответ и на лице юнги ясно читалось, что он догадывается, для чего его позвали.

— Это не ирландское имя, — резко бросил капитан. — О’Тул или Мак-Карти больше подходило бы к вашей поганой роже. А то может быть в роду вашей матери имелся какой-нибудь ирландец?

Я видел как кулаки юноши судорожно сжались при этом оскорблении и как побагровела его шея.

— Ну ладно, это неважно, — продолжал Ларсен. — У вас могут быть достаточно уважительныя основания, чтобы забыть свое имя, и вы мне от этого будете нравиться не меньше, если только будете хорошо делать свое дело. По роже видно, что вам хорошо знаком Телеграфный Холм, где живут жулики города Сан-Франциско. Ну, те повадки здесь надо будет бросить, поняли? Кто нанял вас на судно?

— Агенты Мак-Креди и Свансон.

— Сэр! — закричал на него Ларсен.

— Мак-Креди и Свансон, сэр, — поправился юноша, и в глазах его блеснул злой огонек.

— А кто получил задаток?

— Они, сэр.

— Я так и думал. И знаю, что вы с ними спорить не стали — были рады поскорее скрыться куда-нибудь от глаз полицейских, которые искали вас.

Юноша в одно мгновение преобразился: его тело сжалось как бы для прыжка, лицо приняло выражение разъяреннаго зверя, и он злобно прорычал: — Это…

— Это что? — спросил Ларсен с неожиданной мягкостью в голосе, как будто ему страшно любопытно было узнать, что тот не договорил.

Юноша запнулся и, повидимому, старался овладеть собой. — Ничего, сэр, я беру это обратно.

Вы только подтвердили мои догадки, — сказал Ларсен с улыбкой удовлетворения. — Сколько вам лет?

— Только что исполнилось шестнадцать, сэр.

— Ложь. Вам больше никогда не будет восемнадцати. Все равно велик для своего возраста и мускулы как у лошади. Сложите свой багаж и направляйтесь в передний кубрик. Вы теперь матрос и гребец. Получили повышение; понимаете?

Не ожидая согласия юнги, капитан повернулся к нему спиною и обратился к матросу, который только что окончил тяжелую обязанность зашивания трупа. — Иогансен, вы знаете, что-нибудь по навигации?

— Нет, сэр.

— Ну, ничего, Вы все равно теперь боцман. Перенесите свои пожитки в каюту боцмана.

— Слушаю, слушаю, сэр, — радостно ответил Иогансен и пошел исполнять приказание.

Тем временем юнга стоял на месте не двигаясь.

— Вы чего ждете? — спросил его Ларсен.

— Я не нанимался гребцом, сэр, — ответил он. — Я подписывал условие на юнгу. И я вовсе не хочу быть матросом.

— Складывайте свои вещи и отправляйтесь на бак!

На этот раз приказание звучало необыкновенно властно. Парень злобно взглянул на него, но не двинулся с места.

Тогда в Волке Ларсене снова зашевелилась его чудовищная сила. Все произошло неожиданно и быстро в течение каких-нибудь двух секунд. Он одним прыжком очутился возле юнги, хотя их отделяло разстояние не меньше шести футов, и ударил его кулаком в живот. В тот же момент, как-будто меня самого ударили, я почувствовал болезненное сжатие в своем желудке. Я говорю об этом для того, чтобы показать чувствительность моей нервной системы в то время и как мне было невыносимо видеть всякое проявление жестокости. Юнга — а он весил, по крайней мере, пудов пять — весь съежился. Его тело так же повисло вокруг кулака, как мокрая тряпка вокруг палки. Он поднялся в воздух, описал короткую кривую и упал на палубу рядом с трупом, где и остался лежать, корчась и извиваясь от боли.

— Ну, что? — спросил меня Ларсен. — Надумали?

Я взглянул в этот момент на приближающуюся шхуну; она почти поравнялась с нами, и разстояние между нею и нашим судном было не больше двухсот ярдов. Это было очень чистенькое, хорошенькое судно; я разглядел черныя цифры на одном из его парусов и тотчас же понял, что это лоцманское судно.

— Что это за судно? — спросил я.

— Лоцманский бот Моя Лэди, — мрачно ответил Ларсен. — Она сдала своих лоцманов и теперь возвращается в Сан-Франциско. С таким ветром она часов через пять, шесть будет там.

— В таком случае не будете ли вы так добры подать им сигнал, чтобы они меня взяли на борт.

— Сожалею, но я потерял сигнальную книгу, — ответил он, на что группа охотников насмешливо оскалила зубы.

Я с минуту стоял в нерешительности, глядя ему прямо в глаза. Я видел, чего добился упорством юнга и знал, что то же самое предстоит и мне, если не что-нибудь еще хуже, Как я сказал, я колебался только один момент, и затем я сделал то, что до сих пор считаю самым смелым поступком в моей жизни. Я подбежал к борту и, махая руками, закричал:

— Эй, Моя Лэди! Доставьте меня на берег! Тысячу долларов, если доставите меня на берег!

Я ждал, глядя на двух людей, стоявших у штурвала; один из них правил, другой взял мегафон и приставил его к своим губам. Я не поворачивал головы, хотя каждый момент ждал смертельнаго удара со стороны человека-зверя, стоявшаго позади меня. Наконец, спустя некоторое время, которое показалось мне столетием, не будучи в состоянии дольше выносить напряжения, я обернулся. Он не двинулся с места и стоял в той же позе, слегка покачиваясь при качании судна, и закуривал свежую сигару.

— В чем дело? Что-нибудь случилось? — Это кричали с Моей Лэди.

— Да! — закричал я изо всей силы своих легких. — Это вопрос жизни или смерти! Тысячу долларов, если доставите меня на берег!

— Белоручка боится ехать с нами; воображает, что на него нападут морския змеи и обезьяны! — закричал затем Ларсен.

Человек на Моей Лэди расхохотался в мегафон. Лоцманский бот прошел мимо.

— Пошлите его к чорту от меня! — закричали затемть оттуда, и оба человека замахали руками в знак прощания.

Я в отчаянии поник головою на край борта, глядя как маленькое, чистенькое судно быстро удаляется от нас. И оно должно было быть в Сан-Франциско через пять или шесть часов! Мне казалось, что я сейчас помешаюсь. В горле у меня была такая боль, точно сердце мое поднялось в горло и застряло там. Волна с курчавым гребнем ударилась о борт и обдала мои губы соленой струей. Ветер крепчал и Призрак несся вперед, черпая по временам волны подветренным бортом. Я слышал, как вода с шумом заливала палубу.

Когда несколько минут спустя я посмотрел вокруг себя и увидел, что юнга старался подняться на ноги. Лицо его было смертельно бледно и кривилось от боли. Повидимому, он чувствовал себя очень скверно.

— Ну, что, Лич, пойдете в матросы? — спросил Ларсен.

— Да, сэр.

— А вы? — спросил он меня.

— Я дам вам тысячу долларов… — начал, было, я, но он меня перебил.

— Довольно! Берете ли вы на себя обязанность юнги или нет? Или мне нужно и вас тоже взять в руки?

Что мне оставалось делать? Дать зверски избить, а может-быть и убить себя? Но ни то ни другое не помогло бы мне. Я пристально посмотрел в его жестокие, серые глаза. Они могли бы быть из гранита, так мало было в них света и человечности. В глазах иных людей можно увидеть душу, но его глаза были мрачны, холодны и серы, как само море.

— Ну?

— Да, — сказал я.

— Скажите: «да, сэр».

— Да, сэр, — поправился я.

— Как ваше имя?

— Ван-Вейден, сэр.

— Не фамилия, а имя?

— Гёмфри, сэр; Гёмфри Ван-Вейден.

— Сколько вам лет?

— Тридцать пять, сэр.

— Хорошо. Идите к коку; он вам укажет, что делать.

Таким образом я попал на невольную службу к Волку Ларсену. Он был сильнее меня, вот и все. Но в то же время все это казалось мне просто нереальным; мне и теперь кажется, что это было нереально; это всегда будет мне казаться чем-то чудовищным, непонятным, как ужасный кошмар.

— Подождите!

Я послушно остановился на, полдороге к кухне.

— Иогансен, созовите всю команду. Теперь, когда у нас все выяснено, мы займемся похоронами, чтобы очистить палубу от лишняго хлама.

Пока Иогансен сзывал снизу команду, два матроса по приказанию капитана положили зашитое в холст тело на крышу трюма. С одной и другой стороны судна, вдоль борта, были привязаны небольшия лодки, перевернутыя вверх дном. Несколько человек подняли крышу трюма с его страшным грузом, понесли ее на подветренную сторону и положили на лодки, при чем ноги трупа были обращены к борту. К ногам был привязан принесенный поваром мешок с углем.

Мне всегда казалось, что погребение на море должно носить особенно торжественный характер и внушать благоговение, но я скоро был разочарован, по крайней мере, этим погребением. Один из охотников, маленький черноглазый человечек, котораго его товарищи звали Смоком («Дымом»), разсказывал какую-то историю, щедро пересыпая ее ругательствами и непристойностями; и каждую минуту группа охотников покатывалась со смеху, который звучал для меня, как вой стаи волков, или хохот дьяволов в аду. Команда шумно толпилась позади; некоторые очередные вахтенные протирали заспанные глаза и тихо разговаривали между собою. На лицах их стояло злобное, сосредоточенное выражение. Было очевидно, что им не нравилась перспектива путешествия с таким капитаном, да еще начатаго при таких зловещих обстоятельствах. От времени до времени они украдкою кидали косые взгляды на Волка Ларсена, и я видел, что они боялись его.

Он подошел к телу и все обнажили головы. Я пробежал глазами по их рядам; их было всего двадцать человек, а, включая меня и рулевого, двадцать два. Я с понятным любопытством изучал их, ибо, повидимому, судьба предназначала мне провести вместе с ними, на этом миниатюрном, пловучем мирке, многия недели, а может-быть и месяцы. Матросы, по болыпей части, были англичане и скандинавы, и лица у них были грубыя и суровыя. У охотников же лица были разнообразнее и подвижнее, с резкими линиями и следами ничем не сдерживаемых страстей. Странное дело, но я тотчас же заметил, что на лице Волка Ларсена не было этого отвратительнаго отпечатка; в его лице не было ничего порочнаго. Оно, скорее, производило впечатление прямоты, что еще больше усиливалось тем обстоятельством, что оно было гладко выбрито. Я с трудом мог поверить, что это было лицо человека, который мог так вести себя, как он вел себя по отношению к юнге.

В тот момент, когда он открыл рот, чтобы говорить, порывы ветра один за другим налетели на судно и наклонили его на бок. Ветер пел свою дикую песню в снастях, и некоторые охотники тревожно смотрели наверх. Подветренный борт, где лежало мертвое тело, зарылся в море, и когда шхуна поднялась и выпрямилась, вода полилась на палубу и замочила наши ноги выше башмаков. Пошел проливной дождь, и каждая его капля была как градина, Когда ливень окончился, Волк Ларсен начал говорить, и люди с обнаженными головами покачивались в униссон с нырянием судна в волны.

— Я помню только одну часть морской погребальной службы, — сказал он, — это: «И тело должно быть брошено в море». Итак, бросьте его.

Он перестал говорить. Люди, державшие крышку трюма, повидимому, были изумлены и озадачены чрезмерной краткостью церемонии. Он в ярости набросился на них.

— Поднимите тот конец, чорт бы вас взял! Какого дьявола вы еще ждете?

Они с жалкой поспешностью приподняли конец трюмной крышки, и мертвое тело, точно собака швырнутая в море, соскользнуло с крышки ногами вниз и исчезло в волнах.

— Иогансен, — резко сказал Волк Ларсен новому боцману, — раз здесь собралась вся команда, то удержите ее здесь. Пошлите ее убрать марсели и клевера и кстати закрепить фоки. Надо ждать зюд-оста.

Вмиг дело закипело; Иогансен отдавал приказания и команда травила и отдавала всевозможные тросы, которые я, как не моряк, конечно, не мог разобрать. Но меня поражала больше всего безсердечность всего этого. Умерший человек, зашитый в парусину, с мешком угля, привязанным к ногам, был только ничтожным эпизодом, инцидентом, который уже окончился и забыт, и судно попрежнему шло вперед и на нем попрежнему кипела привычная работа. Никого, повидимому, это не огорчало. Охотники смеялись новой шутке Смока; матросы травили тросы и крепили паруса, а двое из них карабкались наверх; Волк Ларсен изучал облачное небо на подветренной стороне; а мертвец, так непристойно умерший и непристойно погребенный, опускался все глубже и глубже на дно морское…

Тогда-то я вполне понял всю жестокость моря, всю его безжалостность и неумолимость. Жизнь показалась мне дешевой, мишурной вещью, грубо животным, безсмысленно копошащимся комком грязи. Я держался за борт, закрытый от всех вантами и смотрел на унылыя, пенящияся волны, на низко свисавший туман в отдалении, за которым скрывался Сан-Франциско и берега Калифорнии. Временами налетал шквал, и тогда я с трудом мог различать что-нибудь. А, это странное судно, с этими страшными людьми, гонимое ветром по морю и непрестанно прыгавшее по волнам, шло все дальше и дальше на юго-запад в огромный пустынный Тихий океан.