XVIII

На следующий день, когда буря утихла, Волк Ларсен и я вспомнили все, что знали по анатомии и хирургии, и перевязали ребра Могриджу. Затем, когда море успокоилось, Волк Ларсен стал крейсировать взад и вперед в той части океана, где нас застала буря, между тем, как на судне чинили лодки и ставили на них новые паруса и мачты. Мы встречали не мало промысловых шхун и подходили к ним, ибо большинство из них шли на поиски своих пропавших лодок и при этом подбирали также лодки и команды, который им не принадлежали.

Две из наших лодок с людьми мы взяли с Циско, и, к великому удовольствию Волка Ларсена и к моему глубокому огорчению мы забрали Смока с Нельсоном и Личем с Сань-Диего. Таким образом, к концу пятаго дня оказалось, что у нас недоставало только четырех человек, — Гендерсона, Голиока, Вильямса и Келли, — и в тот же день мы снова принялись за охоту.

Следуя к северу, за стадом котиков, мы встретились с ужасным морским туманом. День за днем, лодки спускались в воду и тот-час же исчезали из виду, поглощенный туманом, а мы в определенные промежутки времени трубили в рог и каждыя пятнадцать минуть стреляли из сигнальной пушки. Лодки безпрестанно терялись, но затем снова находились; ибо на котиковых промыслах было принято, чтобы шхуны, в случае нужды, подбирали и чужия лодки, и затем возвращали их собственникам. Но Волк Ларсен, как и следовало ожидать, очень нуждаясь в лодках и взяв несколько заблудившихся лодок, не отпустил их и заставил людей охотиться вместе с Призраком. Одну команду он удержал тем, что охотника и его подручных заставил молчать, приставив ружье к их груди, в то время, когда их капитан проходил в нескольких ярдах от Призрака и спрашивал, нет ли у нас его людей.

Томас Могридж, с такой цепкостью державшийся за жизнь, скоро снова был на ногах и принялся за свою двойную обязанность — кока и юнги. Джонсона и Лича бранили и били, как всегда, и они ждали конца охоты, не сомневаясь в том, что вместе с ним придет и конец их существованию; остальная часть команды жила по-собачьи и работала, как можно работать только у самаго безжалостнаго хозяина. Что касается Волка Ларсена и меня, то отношения у нас были довольно хорошия, хотя я никак не могь отделаться от мысли, что я обязан убить его. Я безпредельно им восхищался и так же безпредельно боялся его. Но я никак не мог вообразить его мертвым. В нем было столько выносливости и затем какая-то вечная юность, которая мешала представить его себе мертвым. Я мог только вообразить его всегда живым, всегда повелевающим, убивающим и разрушающим все вокруг себя, и переживающим всех.

Однажды, когда мы находились посреди стада и море было слишком бурно, чтобы спустить лодки, ему пришла фантазия отправиться самому на охоту с двумя подручными. Он был превосходный стрелок и привез с собою множество шкур при таких условиях, который сами охотники называли невозможными.

Казалось, что он просто наслаждался опасностью, возможностью держать собственную жизнь в руках и бороться за нее против всяких случайностей.

Я все больше и больше овладевал морским искусством, и однажды, в ясный день, что случалось теперь очень редко, я сам управлял Призраком и собирал лодки. Волк Ларсен в этот день страдал от припадка головной боли, и я с утра и до вечера стоял у штурвала, крейсировал по океану, а вечером подобрал все лодки без всяких указаний со стороны капитана.

Бури повторялись довольно часто — это было очень бурное море — и в средине июня нам пришлось встретиться с тайфуном, который остался особенно памятен для меня, потому что он внес большия изменения в мою жизнь. Мы очутились почти в центре шторма и Волк Ларсен выбрался из него к югу, сначала под одними кливерами, а потом вовсе без всяких парусов.

Я никогда не представлял себе таких огромных волн. Те, что мне приходилось видеть раньше, были ничтожны сравнительно с этими; оне были чуть ли не в пол-мили длиною и поднимались вверх выше наших мачт. Оне были так велики, что даже Волк Ларсен не отваживался остановиться, несмотря на то, что нас отнесло к югу далеко от стада.

Когда тайфун, наконец, утих, мы, к великому изумлению охотников, очутились в центре стада котиков; по их словам это было второе стадо, нечто в роде ариергарда, что встречается чрезвычайно редко. Сейчас же раздалась команда: «спускай лодки», и затем целый день только и слышались ружейные выстрелы, и котиков убивали, убивали без конца.

Я только что окончил подсчет шкурь на последней лодке, когда ко мне подошел Лич и тихо проговорил:

— Не можете ли вы мне сказать, мистер Ван-Вейден, как далеко мы от берега и на какой долготе и широте находится Иокогама?

Мое сердце забилось от радости, ибо я понял, что он задумал, и я даль ему самыя точный указания: Иокогама находилась на северо-западе, в пятистах милях от нас.

— Благодарю вас, сэр, — только и сказал он и отошел от меня.

На следующее утро лодка № 3, а также Джонсон и Лич исчезли. Боченки с водою и ящик с съестными припасами со всех прочих лодок тоже исчезли, точно так же как постельныя принадлежности и вещевые мешки, принадлежавшие этим двум матросам. Волк Ларсен страшно разсвирепел. Он поставил паруса и направился на северо-запад, при чем два охотника постоянно сидели на мачтах и разглядывали море в бинокль, а сам он, как разъяренный лев, шагал по палубе. Он прекрасно знал, что я сочувствую беглецам и потому не послал меня на мачту высматривать их.

Ветер был попутный, но он дул порывами, и найти лодку в синей безпредельности было так же трудно, как иглу в стоге сена. Но он направил Призрак так, чтобы очутиться между беглецами и землей, и затем стал крейсировать взад и вперед там, где должен был пролегать их путь.

Утром на третий день Смок крикнул с мачты, что он видит лодку. Все бросились к борту. С запада дул порывистый ветер и видно было, что он усилится; и вот на подветренной стороне, в серебряной утренней дымке, показалась черная точка.

Мое сердце было точно налито свинцом. Когда я увидел, каким торжеством засверкали глаза Ларсена, у меня явилось непреоборимое желание броситься на него. Меня до такой степени нервировала мысль о предстоящей дикой расправе с Личем и Джонсоном, что я почти терял разсудок. Я проскользнул в «третий класс», схватил заряженное ружье и стал уже подниматься наверх, когда вдруг услышал испуганный крик.

— В лодке пять человек!

Я стоял в проходе, еле держась на ногах от возбуждения, пока это известие не подтвердилось. Тогда мои колени подломились и я упал, придя в ужас от того, что я готовь был сделать. Положив ружье на место, я с облегчением вздохнул и вернулся на палубу.

Никто не заметил моего отсутствия. Лодка была уже достаточно близко, и мы могли разглядеть, что она гораздо больше обыкновенной промысловой лодки и имеет другия очертания. Когда мы приблизились, на ней убрали парусь и сняли мачту. Затем положили и весла и сидящие в ней ждали, чтобы мы взяли их на борт. Смок, который теперь уже спустился на палубу и стоял возле меня, стал многозначительно посмеиваться.

— Вот так штука! — хихикнул он.

— В чем дело? — спросил я.

Он снова хихикнул.

— Разве вы не видите, что там на корме, на дне? Пусть я никогда не застрелю ни одного котика, если это не женщина!

Я пристально вглядывался, но тут со всех сторон раздались восклицания. В лодке, действительно, было четверо мужчин и одна женщина. Мы все пришли в страшное возбуждение, за исключением Волка Ларсена, который, очевидно, был очень разочарован, что это была не ожидаемая лодка с его двумя жертвами.

Мы убрали кое-какие паруса, повернули поперек ветра и остановились. Несколько ударов весел, и лодка пристала к борту.

Я внимательно взглянул на женщину: она была одета в длинное пальто, ибо утро было сырое, и я мог видеть только ея лицо и густыя пряди светлокаштановых волос, выбивавшияся из-под морской фуражки, которой была покрыта ея голова. У нея были большие, карие и блестящие глаза, выразительный рот и тонкия черты лица, хотя от солнца и резкаго ветра кожа на нем была совершенно красная.

Она мне показалась существом из другого мира. Меня потянуло к ней, как голоднаго к хлебу — ведь я давно уже не видел женщины. Я почти оцепенел от изумления. Я совершенно забыл, где я нахожусь, вабыл свои боцманския обязанности и не принимал никакого участия в поднятии на борть новых пришельцев. Когда один из матросов поднял ее и передал в руки Волку Ларсену, она посмотрела на наши любопытный лица и улыбнулась так, как может улыбаться только женщина — я так давно не видал подобной улыбки, что совершенно забыл, что она существует.

— Мистер Ван-Вейден!

Голос Волка Ларсена резко вывел меня из оцепенения.

— Проведите, пожалуйста, эту даму вниз и устройте ее. Приготовьте для нея свободную каюту. Пусть поварок уберет ее. И посмотрите, не можете ли вы что-нибудь сделать для ея лица? Оно очень пострадало от непогоды.

Он круто повернулся и стал разспрашивать новоприбывших. Их лодку бросили на произвол судьбы, хотя один из них запротестовал, говоря, что это позор, потому что Иокогама совсем близко.

Когда я провожал вниз женщину, я почувствовал необыкновенную робость. Я был удивительно неловок. Мне казалось, что я в первый раз понял, какое женщина нежное и хрупкое существо; и, когда я подал ей руку, чтобы помочь ей спуститься вниз, я был поражен, до чего, ея рука была мала и мягка. Хотя она действительно была очень гибка и нежна, но мне она казалась такой воздушной и хрупкой, что я боялся, как бы ея рука не разсыпалась от моего прикосновения.

— Вы не очень безпокойтесь из-за меня, — сказала она, когда я ее усадил в кресло Волка Ларсена, которое я поспешно притащил из его каюты. — Мы сегодня утром каждую минуту ожидали увидеть землю и к вечеру мы, наверное, пристанем к берегу, не правда ли?

Ея твердая вера в такое скорое разрешение вопроса привела меня в замешательство. Как мог я объяснить ей положение вещей и разсказать про страшнаго человека, который бродил по морю, как Судьба — вообще все то, что я сам узнал только в течение целых месяцев? Но я честно ответил ей.

— Если бы у нас был другой капитан, то я сказал бы вам, что вы будете в Иокогаме завтра. Но наш капитан странный человек, и я вас прошу приготовиться к всяким неожиданностям… решительно ко всяким.

— Я вас не понимаю, — проговорила она встревоженным голосом, но без страха. — Может-быть я ошибаюсь, но мне всегда казалось, что людям, потерпевшим крушение, оказывается всяческое внимание? Ведь это же пустяки, мы так близко от берега.

— Право же я не знаю, — старался я ее уверить. — Я хотел только приготовить вас к худшему, если оно произойдет. Этот человек — зверь, дьявол, и никто не может знать, какая фантазия может взбрести ему в голову.

Я говорил очень возбужденно, по она прервала меня и устало проговорила:

— Вот как… — Повидимому ей трудно было думать, она еле держалась на ногах от изнеможения.

Она больше ни о чем не разспрашивала, и я ни о чем не распространялся и исполнял приказание Волка Ларсена, стараясь устроить ее как можно удобнее. Я хлопотал вокруг нея, как гостеприимный хозяин. Достал успокаивающую примочку для ея обожженнаго лица, принес из собственной кладовой Волка Ларсена бутылку портвейна и сказал Томасу Могриджу, чтобы он приготовил каюту.

Ветер крепчал и, к тому времени, когда каюта была готова, Призрак уже весело танцовал по волнам. Я совершенно забыл о существовании Лича и Джонсона, как вдруг раздался, как громовой удар, возглас: «лодка!» Это снова с высоты мачты кричал Смок. Я бросил быстрый взгляд на женщину, но она сидела в кресле, устало откинувшись на его спинку и закрыв глаза. Я не знал, слышала ли она, и решил ни в каком случае не допустить, чтобы она видела предстоящую зверскую расправу с беглецами, в неизбежности которой я не сомневался. Она очень устала. Что же, это хорошо; значить, она заснет.

Послышалась быстрая команда, затем топот ног по палубе, хлопание парусов, которые быстро перебрасывали на другую сторону. По мере того, как Призрак опускался и подымался, кресло, на котором сидела женщина, начало скользить по полу, и я подскочил как раз во-время, чтобы предупредить ея падение на пол.

Ея глаза выразили только удивление, и она едва держалась на ногах и безпрестанно спотыкалась, пока я ее вел в ея каюту. Могридж насмешливо оскалил зубы, когда я ему приказал идти обратно в кухню, и отомстил за себя тем, что распустип слух между охотниками, что я, оказалось, был отличным дамским кавалером!

Она тяжело оперлась на меня и, вероятно, опять заснула, пока я ее вел в каюту. Это я понял, когда она вдруг свалилась на койку, когда шхуна покачнулась. Она на мгновение очнулась, сонно улыбнулась и тотчас же снова уснула. Я оставил ее, предварительно укрыв двумя матросскими одеялами и положив под голову подушку, которую я взял с койки Волка Ларсена.