VII

Наконец, после трехдневнаго переменчиваго ветра, мы попали в область северо-восточных пассатов. Я вышел на палубу, хорошо выспавшись, несмотря на свое больное колено, и увидел, что Призрак мчится вперед, вздымая носом пену, под всеми парусами, за исключением кливеров. О, какое чудо эти большие пассаты! Весь день мы шли, и всю ночь, и следующий день, и следующую ночь, и еще много дней и ночей, и ветер все время дул с кормы, и дул постоянно, ровно и сильно. Щхуна шла сама. Не нужно было ни собирать, ни подтягивать парусов, не было никакой работы для матросов, за исключением рулевого. К вечеру паруса несколько ослабевали; утром, когда на них высыхала ночная роса, они снова надувалйсь — вот и все.

Десять узлов, двенадцать узлов, одиннадцать узлов — вот скорость, с которой мы шли, совершая по двести пятьдесят миль в сутки. Меня печалила и в то же время радовала скорость, с которой мы удалялись от Сан-Франциско и приближались к тропикам.

С каждым днем становилось заметно теплее. Во время второй вахты матросы выходили на палубу, раздевались и окатывали друг друга водой из ведра. Начали показываться летающия рыбы и ночью падали на палубу, и вахтенный ползал на четвереньках и ловил их руками. Утром Томас Могридж, получив должную мзду, жарил рыбу, наполняя кухню ея приятным запахом; иногда же команда лакомилась мясом дельфинов, которых Джонсон ловил с бака.

Джонсон проводил на баке все свое свободное время, любуясь, как Призрак разрезывает волны под напором ветра.

В его глазах видна была страсть и обожание, и он впадал в состояние, походившее на транс, глядя в экстазе на надутые паруса, на пенящуюся воду и на вздымание шхуны на движущияся горы, которыя шли вместе с нами непрерывной, торжественной процессией.

Дни и ночи были просто «чудо и восторг», и, хотя у меня было очень мало свободнаго времени, все же я урывал моменты, чтобы смотреть и смотреть без конца на дивную красоту, о которой я до сих нор не имел никакого понятия. Над головой небо безоблачное и синее, синее, как само море, которое впереди судна такого цвета и блеска, как лазурный атлас. На горизонте видны бледныя, перистыя облака, никогда не меняющияся, никогда не двигающияся, как серебряная сеть на бирюзовом фоне.

Я никогда не забуду одну цочь, когда я должно быть заснул, лежа на баке и глядя вниз на разноцветцый спектр, образуемый брызгами воды. Ея журчание вокруг носа шхуны походило на журчание ручейка, бегущаго по мшистым камням в какой-нибудь спокойной долинке; и эта убаюкивающая песенка усыпила меня, и я уже не был больше ни Гёмпом, ни юнгой, ни даже Ван-Вейденом, т.-е. человеком, который продремал свои тридцать пять лет жизни среди книг. Но меня разбудил голос строгий и уверенный, но в то же время и мелодичный. Он читал стихи и, казалось, наслаждался звучностью слов.

— Эй, Гёмп! Как это вам нравится? — спросил меня Ларсен, окончив читать строфу. Я посмотрел ему в лицо. Оно светилось, как само море, и глаза блестели при свете звезд.

— Меня поражает, что вы способны выказывать энтузиазм, — сказал я холодно.

— Почему, мой милый; ведь это же жизнь, сама жизнь! — вскричал он.

— Которая есть самая дешевая вещь на свете и которая не имеет никакой ценности, — ответил я его словами.

Он расхохотался, и я впервые услышал истинное веселье в его смехе.

— Ах, я никак не могу заставить вас понять, что за штука жизнь! Конечно, она имеет ценность, но только для самой себя. И я вам могу сказать, что моя жизнь очень ценна как раз теперь… для меня самого. Ценность ея неизмерима, что вам покажется чрезмерной оценкой, но ничего не поделаешь, ибо сама жизнь во мне ставит сейчас себе такую оценку.

Он остановился, повидимому, подыскивая слова, чтобы выразить свою мысль яснее, и затем продолжал:

— Знаете ли, я сейчас чувствую странный подъем; я чувствую, будто эхо всех времен отдается во мне, или будто вся власть в мире принадлежит мне. Я знаю истину и ясно различаю добро от зла, правду от неправды. Я вижу ясно и далеко. Я готов, пожалуй, поверить в Бога. Но, — и его голос изменился и свет потух на его лице, — почему я сейчас нахожусь в таком состоянии? Что значит эта радость жизни? Это возбуждение? Это вдохновение, сказал бы я? Отчего это все? Я знаю отчего. Оттого, что мое пищеварение в порядке, что мой желудок здоров, что аппетит возбужден и все идет хорошо. Это взятка жизни, это шампанское крови, это брожение фермента, которое вызывает в некоторых людях высокия, святыя мысли, а других заставляет видеть Бога, или создавать его, когда они великолепный тип примитивнаго человека, который опоздал родиться лет на тысячу и представляет собой анахронизм в нашем веке и в нашей цивилизации. Он, само собой разумеется, индивидуалист чистейшёй воды. И не только это, — он очень одинок. Между ним и остальными людьми на судне не было никакого сродства, его необыкновенная умственная сила и мужество отделяли его от остальных. Они все были для него вроде детей, даже охотники, и он обращался с ними, как с детьми, снисходя до их уровня и играя с ними, как человек играет со щенятами. Или иногда он держал их жестокой рукой вивисекциониста, наблюдая их умственный процесс и разсматривая их души, чтобы узнать, из какого душевнаго материала они сделаны.

Я много раз видел его за столом., бранившим того или другого охотника с холодным равнодушным взглядом; но в то же время он с таким любопытством ловил их ответы, жесты или вспышки раздражения, что мне, постороннему наблюдателю, делалось смешно. Что же касается его собственной вспыльчивости, то я убежден, что она бывала искусственна, что это иногда был просто эксперимент, но что чаще всего это была привычка становиться в позу, которая, по его мнению, приличествовала ему, как капитану судна. Я знаю, что за исключением того случая, когда умер боцман, я никогда не видел его действителыю взбешенным; да и я не хотел бы видеть его вь настоящем не могут его видеть. Это все опьянение жизни, движение и брожение дрожжей; это кипение живой жизни, создающей в сознании самое себя. И увы! Завтра я поплачусь за это, как платится пьяница. И буду знать, Что я должен умереть, и по всей вероятности, на море, что я перестану двигаться, что меня всего покроет морская тина; что мной будут питаться другия живыя существа, что я стану падалью, что я отдам всю силу и движение своих мускулов на создание движения и силы мускулов каких-нибудь рыб и крабов. Ба! Шампанское уже выдохлось, его искристость и крепость кончились и осталось только безвкусное питье.

Он ушел так же внезапно, как и появился, спрыгнув на палубу с легкостью и эластичностью тигра. Призрак шел своим путем. Я заметил, что журчание у носа походило теперь на храп, и когда я его слушал, то впечатление от внезапной перемены настроения Волка Ларсена понемногу стало сглаживаться. Какой-то матрос на другой стороне судна затянул красивым тенором «Песню о пассатах».