XI

Призрак достиг самой южной точки дуги, которую он описывал в Тихом океане, и стал поворачивать к северо-западу, направляясь к одному небольшому островку, как говорили, для того, чтобы пополнить свои запасы пресной воды, прежде чем начать охоту у японских берегов. Охотники упражнялись с охотничьими ружьями и винтовками до тех пор, пока не остались вполне довольны результатами; гребцы же и рулевые шили паруса, обертывали кожей и плетенкой весла и уключины для весел, чтобы можно было безумно подкрадываться к котикам; вообще, приводили свои шлюпки в порядок.

Между тем, жизнь на судне шла попрежнему. Рука Лича зажила, хотя рубец останется у него на всю жизнь. Томас Могридж живет в смертельном страхе, в ожиданий возмездия, и не решается ночью выходить на палубу. Среди команды возникли две три новыя ссоры. Луис сказал мне, что матросы узнали, что их пересуды доходят до ушей Ларсена, и что двое доносчиков уже были основательно побиты. Он многозначительно качал головой, когда говорить о том, что, по его мнению, предстоит Джонсону, который состоит гребцом в одной с ним лодке. Джонсон провинился в том, что слишком свободно высказываль свои мнения и уже два или три раза имел столкновения с Ларсеном из-за неправильнаго произношения этим последним его имени. Иогансена он за это недавно вздуле, и с тех пор боцман правильно произносит его имя. Но, конечно, нельзя ожидать, чтобы Джонсон вздул также и Ларсена.

Луис разсказал мне также кое-что о Смерть-Ларсене, что вполне сходилось с тем, что мне Разсказал Капитан. Мы, оказывается, можем встретиться с Смерть-Ларсеном на японском берегу.— И тогда быть большой грозе,— пророчествовал опять Луис,— ибо они ненавидят друг друга, как дети одной волчицы. — Смерть-Ларсен командует Македонией, единственным пароходом на котиковых промыслах; на Македонии четырнадцать лодок, в то время, как остальныя шхуны имеють только по шести. Ходят слухи, что на Македонии есть даже пушка и что Смерть-Ларсен занимается самыми невероятными набегами и экспедициями, начиная с контрабанднаго ввоза опиума в Штаты и вывоза оружия из Штатов в Китай и кончая открытым разбоем и пиратством. Я не мог не верить Луису, ибо еще ни разу не поймать его на лжи; он были настоящей энциклопедией во всем, что касалось моряков котиковаго флота.

То, что происходило в кубрике и на кухне, на этом истинно дьявольском судне, происходило и в «третьем классе» и в капитанской каюте. Люди свирепо боролись друг с другом за жизнь. Охотники поминутно ждали драки не на жизнь, а на смерть между Смоком и Гендерсоном, которые давно были не в ладах; но Волк Ларсен категорически заявил, что если случится драка, то он пристрелить того, кто останется в живых. Онь откровенно признался, что он при этоме совершенно не становится на точку зрения нравственности, ибо, что касается его, то ему совершенно безразлично, хотя бы все охотники убили или даже съели друг друга; и он не сталь бы вмешиваться, если бы они не были ему нужны для охоты. Если они только удержать свои страсти до конца сезона, то он обещает им устроить праздник, когда все могут свести свои счеты друг с другом, и те, которые останутся в живых, могут выбросить за борт мертвых, при чем он поможет им сочинить историю, чтобы оправдаться перед властями. Мне кажется, что даже охотники были смущены его хладнокровием. Как они не испорчены сами, но они, конечно, очень боятся его.

Томас Могридж похож на собаку в своемь подчинении мне; но я втайне очень боюсь его. В нем есть храбрость, порождаемая страхом,— Это странное сочетание я прекрасно знаю по самому себе,— и в каждый момент храбрость может взять верх над страхов и побудить его убить меня. Моему колену много лучше, хотя по временам оно еще очень болит; онемелость в руки, сдавленной Волкоме Ларсеном, тоже проходить. Помимо этого, я чувствую себя прекрасно и сознаю, что мой организм находится в прекрасном состоянiи. Мои мускулы твердеют и увеличиваются в объеме, но мои руки все еще представляють собою грустное зрелище. Оне покрыты пузырями, ногти окружены заусецами, обломаны и из-под них словно растут как-то грибки. Я страдаю также от чирьев, которые появились, очевидно, от несоответствующей пищи, ибо раньше у меня их никогда не было.

Два дня тому назад я посмеялся, увидев Волка Ларсена, читавшаго Библию, которая, после напрасных поисков в начале путешествия, наконец нашлась в сундуке умершаго боцмана. Я выразил удивление, что Ларсан мог найти в ней что-нибудь годное для себя, и тогда он прочел мне отрывок из Экқлезиаста. Мне казалось, когда он читал, что он говорить свои собственныя слова, и его голос, звучавший печалью и глубоким чувством, чаровал и захватывах меня. Он читает, удивительно выразительно, я никогда не забуду, сколько печали звучало в его голосе, когда он читат:

«Я собрал золото и серебро и всякiя сокровища, принесенныя мне в дар царями из далеких стран. Я собрал певцов и певиц и все наслаждения людей, как музыкальные инструмент всех сортов.

«Итак я сталь велик и собрал сокровищ больше, чем было до меня в Иерусалиме; моя мудрость тоже осталась при мне.

«Тогда я взглянуть на дело рук моих… и понял, что все была суета сует и томление духа, и что от нея не было пользы.

«Конец одинаков для всех: для правых и виноватых, для злых и добрых, для чистых и нечистых и для тех, кто приносит жертвы, и для тех, кто их не приносит, и для тех, кто проклинает, и для тех, кто боится проклятий.

«… Сердце людей полно злобы и безумия, пока они живут, а затем они умирают.

«Ибо для человека, связаннаго со всеми живущими, есть надежда, ибо живому псу лучше, чем мертвому льву.

«Ибо живущий знает, что он должен умереть; но мертвые не знають ничего, им нет никакой награды, ибо память о них исчезает.

«И их любовь, и их ненависть, и их зависть — погибли; и никогда они не примут ни малейшаго участия в том, что делается под солнцем».

— Вот видите, Гёмп,— сказал он, закрывая книгу и глядя на меня.— Пророк, который был царем Израиля, думал точно так же, как я. Вы называете меня пессимистом, но разве это не самый мрачный пессимиам? «Суета сует и тoмление духа», «Конец одинаков для всех». И так как пророк любил жизнь и не хотеел умирать, то он сказал: «Ибо живому псу лучше, чем мертвому льву». Он предпочитает тщеславие и суету сует молчанию и неподвижности могилы. И я тоже. Копошиться — это свинство; но не копошиться, походить на комок земли или на кусок камня,— отвратительно. Это отвратительно для той жизни, которая во мне и самая сущность которой есть движение, способность к движению и сознанию этой способности к движению. Жизнь сама по себе несовершенна, но смерть еще более несовершенна.

— Вам еще хуже, чем Омару,— сказал я,— тот, по крайней мере, после обычных мучений юности нашел удовлетворение в зрелом возрасте и сделал свой материализм жизнерадостным.

— А кто такой был Омар? — спросил Волк Ларсен и… я уж не работал ни в тот день, ни в следующий, и ни в следующий за ним.

В своем безпорядочном чтении ему не случилось набрести на «Рубаият», и для него это сокровище было великой находкой. Я многое помнил наизусть, может-быть, две трети книги, остальныя строфы я просто пересказывал. Мы говорили целыми часами об отдельных стансах и он нашел в них и жалобу и возмущение против смерти, чего я сам никогда в них не находиль.

Напрасно я пытался возражать по существу вопроса — он крепко стоял на своих обычных положениях.

— Жизни свойственно возмущаться и протестовать против своего прекращения, и всякое живое существо — Омар, я, вы, — да, даже вы, — протестуем против смерти. Мысль о безсмертии при этом безпомощна, ибо нам дан инстинкт жизни, но не дано инстинктивное сознание безсмертия. Глохнет ваше хваленое сознание безсмертия, как только вам грозит умереть, и тогда вы только крепко цепляетесь за жизнь и боитесь умереть. Вы ведь боитесь умереть? Вы боялись даже дурака кока, когда он точил свой нож. Вы боитесь его даже теперь. Вы боитесь также и меня, Вы не можете отрицать этого. Если я схвачу вас за горло вот таким образом, — его пальцы сжали мое горло, и у меня захватило дыхание, — и начну выжимать из вас жизнь вот так, то ваш инстинкт безсмертия быстро замрет, а ваш инстинкт жизни воскреснет с большой силой, и вы будете стараться спасти себя. А? Не правда ли? Я вижу страх смерти в ваших глазах. Вы бьете по воздуху руками; вы употребляете всю свою силу, чтобы бороться за жизнь. Ваша рука сжимает мою руку, ваша грудь тяжело вздымается, ваш язык высовывается, ваша кожа темнеет, ваши глаза наливаются кровью. Жить, жить, жить! кричите вы, и вы кричите это здесь, сейчас, а не там, после. Вы уже сомневаетесь в своем безсмертии, а? Ха, ха! Вы не уверены в нем? Вы не хотите рисковать? Вы уверены, что только эта жизнь реальна? Ах, вам становится все темнее и темнее. Это темнота смерти, это прекращение существования, это прекращение всех чувствований, прекращение движения, это смерть собирается вокруг вас, опускается на вас, окружает вас. Ваши глаза становятся неподвижны. Мой голос звучит все слабее и отдаленнее. Вы уже не можете видеть моего лица. Но вы все же еще боретесь в моих руках. Вы брыкаетесь ногами. Ваше тело извивается, как тело змеи. Ваша грудь вздымается и делает усилие дышать. Жить, жить, только бы жить!..

Я больше ничего не слышал. Сознание сменилось темнотой, и, когда я пришел в себя, я лежал на полу, а он курил сигару, задумчиво глядя на меня, и в его глазах светилось старое, энакомое мне любопытство.

— Ну что, я убедил вас? — спросил он. — Вот выпейте глоток этого вина. Я хочу предложить вам ёще несколько вопросов.

Я, лежа на полу, отрицательно покачал головой. — Ваши аргументы слишком... сильны, — с трудом проговорил я, чувствуя сильную боль в горле.

— Вы будете чувствовать себя совсем хорошо через полчаса, — уверял он меня. — И обещаю вам, что больше никогда не буду прибегать к физическим доказательствам. А теперь вставайте. Вы можете сидеть и на стуле.

И так как я был простой игрушкой в руках этого чудовища, то спор об Омаре продолжался. Мы сидели и спорили до полуночи.