IV

То, что мне пришлось испытать на шхуне Призрак, пока я старался приноровиться к окружавшей меня обстановке, было полно унижения и боли. Кок, котораго команда звала «доктором», охотники «Томми», а Ларсен «поварком», был теперь совершенно иной. Перемена, происшедшая в моем полошении, вызвала соответствующую перемену в его обращении со мной. Насколько раньше он был раболепен и льстив, настолько теперь он был высокомерен и придирчив. Теперь уж я был не джентльмэн с тонкой кожей, «как у лэди», а обыкновенный и даже никуда не годный юнга.

Эта комичная личность требовала, чтобы я называл его мистером Могриджем, и его отношение ко мне, когда он мне показывал мои обязанности, было совершенно невыносимо. Помимо уборки четырех кают, я еще должен был помогать ему на кухне, и мое чудовищное невежество относительно того, как нужно чистить картофель или мыть сальные горшки, служило для него источником для нескончаемых насмешек и саркастическаго удивления. Он совершенно отказывался принимать во внимание, кем я был, или вернее, к какой жизни я привык. И этого отношения ко мне он придерживался все время, так что сознаюсь, что прежде чем день пришел к концу, я возненавидел его так горячо, как не ненавидел еще никого в жизни.

Этот первый день был для меня труден еще потому, что Призрак, отчаянно бросаясь из стороны в сторону и, убрав марселя (подобным терминам я обучился уже значительно позже), боролся с тем, что мистер Могридж называл «ревущим зюд-остом». В половине шестого, по его указаниям, я накрыл стол в кают кампании, приладил доски с отверстиями для тарелок, какия употребляются в бурную погоду, и затем принес чай и котелки с пищей из кухни.

— Глядите в оба, или вас захлестнет, — было напутственное наставление мистера Могриджа, когда я вышел из кухни с большим чайником в одной руке, а другой прижимая к себе несколько свеже-испеченных булок.

Один из охотников, высокий нескладный парень, Гендерсон, шел в это время по шканцам из «третьяго класса» (как в шутку охотники называли трюм, в котором они помещались) в кают-кампанию. Волк Ларсен стоял на юте со своей вечной сигарой во рту.

— Вот она идет! Берегитесь! — закричал кок.

Я остановился, потому что не знал кто идет и видел только, что дверь кухни с треском захлопнулась. Затем я увидел, что Гендерсон, как сумасшедший, вдруг бросился по направлению к главным снастям и быстро стал взбираться по веревочной лестнице, пока не очутился много выше моей головы. Тогда я увидел огромную волну с пенистым гребнем на вершине, которая шла на судно, возвышаясь над его бортом. Я находился прямо под нею. Я еще плохо соображал, все было для меня так ново и так необычно. Я понял, что я был в опасности, но и только. Я все еще стоял, трепеща от страха. Тогда Ларсен крикнул мне с кормы:

— Уцепитесь за что-нибудь, вы, там!.. Гёмп!

Но было уже поздно. Я подскочил к снастям, чтобы в свою очередь уцепиться за них, но в это время на меня обрушилась огромная стена воды. То, что потом произошло, я помню весьма смутно. Я очутился под водой, задыхаясь и захлебываясь. Ноги мои смело с палубы, меня перевернуло несколько раз, смяло и понесло неизвестно куда. Несколько раз я ударялся о какие-то твердые предметы, при чем страшно сильно ударился обл что-то коленом. Затем вода повидимому схлынула, и я снова дышал воздухом. Оказалось, что меня понесло мимо кухни, вокруг шканцев и затем перебросило на подветренную сторону через всю палубу. Боль в колене была невыносима; я не мог ступить на эту ногу, и был уверен, что она сломана. Но повар уже кричал мне из двери кухни.

— Эй! Не сидите там всю ночь! Где чайник? Смыло за борт? Напрасно вам само му не свернуло шею!

Я кое-как поднялся на ноги. Большой чайник был все еще в моей руке. Я прохромал до кухни и подал его ему. Но он встретип меня с негодованием, не знаю, истинным или притворным.

— Накажи меня Бог, если вы не слюняй. На что вы годитесь, хотел бы я знать? А? На что вы годитесь, если даже не можете снести чай, без того, чтобы не растерять все по дороге. Теперь мне придется опять кипятить воду… И чего вы хнычете? — еще яростнее набросился он на меня. Ударили ножку? Ах, бедная мамина детка!

Я вовсе не хныкал, но мое лицо могло действительно быть искаженным от страшной боли. Но я призвал на помощь все свое мужество, стиснул зубы и продолжал ковылять из кухни в кают-кампанию и обратно уже без дальнейших приключений. Из этого инцидента я вынес две вещи: разбитую коленную чашечку, которая осталась неперевязанной и заставила меня страдать в течение многих мучительных месяцев, и прозвище «Гёмп», которое, с легкой руки Ларсена, с тех пор так и осталось за мною, так что в конце-концов, я и сам стал считать, что я был «Гёмпом» всегда.

Служить за столом, за которым сидели Ларсен, Иогансен и шесть охотников, было задачей нелегкой. Кают-кампания была прежде всего очень мала и двигаться в ней вокруг стола было не легче от того, что шхуну подбрасывали волны. Но что было для меня больнее всего, так это полное отсутствие участия со стороны людей, которым я прислуживал. Я чувствовал как мое колено распухает все больше и больше, и чуть не терял сознание от боли. Я мельком видел в зеркале отражение своего лица, бледнаго и искаженнаго невыносимой болыо. Все эти люди должны были видеть, в каком я был состоянии, но никто не сказал мне ни одного слова участия, никто не обратил на меня внимания, так что я был почти благодарен Волку Ларсену, когда, несколько времени спустя (я мыл в это время посуду) он сказал:

— Пусть такой пустяк не безпокоит вас. Вы привыкнете к подобным вещам. Может быть это вас слегка и искалечит, но за то вы выучитесь сами ходить.

— Такия слова вы называете парадоксами, не правда ли? — прибавил он.

И, казалось, он был доволен, когда я утвердительно кивнул головой и произнес обычное: — Да, сэр.

— Я полагаю, что вы немного смыслите в литературе? А? Это хорошо. Я с вами когда-нибудь поговорю о ней.

И, не обращая больше на меня внимания, он повернулся и пошел дальше по палубе.

Вечером, когда я окончил все безконечное количество работы, меня отослали спать в трюм, где была свободная койка. Я был рад возможности отдохнуть от ненавистнаго присутствия кока и от необходимости быть на ногах. К моему удивлению, одежда моя высохла на мне и не было, повидимому, никаких указаний на то, что я простудился; так что ни последнее промокание, ни первое продолжительное пребывание в воде после гибели Мартинеца, не имели для меня никаких последствий. При обычных обстоятельствах, после всего того, что я испытал за этот день, я должен был бы лечь в постель и мне необходим был бы уход хорошей сиделки.

Но колено меня у;асно безпокоило. Насколько я мог понять, коленная чашечка стояла ребром среди опухоли. Когда я сидел на своей койке, разсматривая колено (все шесть охотников находились уже в трюме, курили трубки и громко разговаривали), Гендерсон прошел мимо и, взглянув на меня, сказал:

— А ваше колено имеет скверный вид! обвяжите его тряпкой и все пройдет.

И это было все; а на берегу я лежал бы в полном изнеможении, хирург сделал бы мне перевязку и строго предписал бы полный покой. Но я должен отдать справедливость этим людям. Насколько они оставались безчувственными к моим страданиям, настолько же они были безчувственны и к своим собственным, когда с ними что-нибудь случалось. И это происходило, я думаю, во-первых, вследствие привычки, а во-вторых, вследстцие того, что они просто были менее чувствительны к боли.

При всей моей усталости я, однако, не мог спать: мне мешала боль в колене. Я еле сдерживался, чтобы громко не стонать. Дома, я наверное, дал бы волю своим чувствам, но эта новая, примитивная обстановка, казалось, призывала к суровой сдержанности. Подобно дикарям, эти люди вели себя стоически в важных случаях жизни и по-детски в мелочах. Я помню что когда Керфут, один из охотников, потерял палец, который у него был так раздроблен, что походил на безформенный кусок теста, он не издал ни одного звука, даже выражение его лица не изменилось. И в то же время я нередко видел, как он приходил в неистовую ярость из-за сущих пустяков.

Он и сейчас был в бешенстве; он сипло кричал, размахивал руками и ругался, как дьявол, и все только потому, что никак не мог прийти к соглашению с другим охотником относительно того, умеет ли детеныш котика плавать инстинктивно. Он утверждал, что умеет, как только родится, а другой охотник, Латимер, худой янки, с хитрыми, узкими, в виде щелочек глазами, утверждал, что детеныши котика рождаются на берегу именно потому, что они не умеют плавать, и что мать принуждена учить их плавать, как птицы учат летать своих птенцов.

Остальные четыре охотника сидели, облокотившись у стола, или лежали на своих койках и мало вмешивались в спор. Но они были в высшей степени заинтересованы, ибо от времени до времени принимали сторону то одного, то другого из споривших, а иногда все вместе начинали говорить сразу, и тогда их голоса походили на раскаты грома в ограниченном пространстве. Их доводы были такие же детские и нелепые, как и предмет спора. Они в сущности мало старались доказывать. Их методом спора было простое утверждение и отрицание. Они заявляли, например, что детеныш котика умеет или не умеет плавать от рождения, при чем ставили свое утверждение очень заносчиво и затем отстаивали его очень воинственно, высмеивая мнение противника, его здравый смысл, национальность, или даже его прошлое. Ответы противника были в таком же духе. Я остановился на этом, чтобы показать, с людьми какого умственнаго калибра меня столкнула судьба. В отношении умственнаго развития это были дети в образе мужчин.

И при этом они безпрестанно курили грубый, дешевый, дурно пахнувший табак. В воздухе висели густыя облака табачнаго дыма, и это, вместе с резкими качаниями судна, боровшагося с бурей, наверное причинило бы мне морскую болезнь, если бы я был ей подвержен. Но все же все это вызывало во мне тошноту, хотя возможно, что причиной ея были боль в колене и полное изнеможеиие…

Лежа на койке я стал, разумеется, размышлять о своем положении. Это было невероятно и неслыханно, чтобы я, Гёмфри Ван-Вейден, ученый и дилетант в литературе и искусстве, лежал здесь на шхуне, шедшей в Берингово море на ловлю котиков. Юнга!.. Я никогда не занимался тяжелым физическим трудом и никому не прислуживал никогда в жизни. Я всегда вел мирный, однообразный, сидячий образ жизни — жизнь ученаго и затворника, живя на определенный и порядочный доход с моего капитала. Бурная жизнь и спорт никогда не привлекали меня. Я всегда был книгоедом, как в детстве меня называли сестры и отец. Я только однажды в жизни отправился с компанией друзей в горы, чтобы пожить в палатке, но в самом начале путешествия оставил всех и возвратился к комфорту и удобствам домашней жизни. А теперь передо мной лежала перспектива безконечных накрываний стола, чистки картофеля и мойки посуды. Я не был силен. Доктора всегда говорили, что у меня превосходный организм, но я никогда не развивал своего тела упражнениями. Мои мускулы были невелики и дряблы, как у женщины, по крайней мере, так говорили доктора, которые безпрестанно уговаривали меня заняться физическими упражнениями. Но я предпочитал упражнять свои мозги, и вот теперь я совершенно не подходил к условиям той грубой, примитивной жизни, которую мне предстояло вести.

Таковы были мысли, которыя проходили в моей голове; я привел их для того, чтобы заранее оправдать себя за ту безпомощную роль, которую мне было предназначено играть. Но я также думал о матери и сестрах, и представлял себе их горе. Ибо я был в числе пропавших без вести после кораблекрушения, и моего тела не нашли; я видел перед собою заголовныя строки некрологов в газетах и живо представил себе, как товарищи по университетскому клубу качали головами и говорили про меня: «бедняга»!

А тем временем шхуна Призрак, качаясь, ныряя и карабкаясь на движущияся горы, затем снова падая в пенистыя бездны, прокладывала себе путь все дальше и дальше в самое сердце Тихаго океана. И… я был на ней. Я слышал, как наверху бушевала буря. От времени до времени мои ноги высоко поднимались кверху, и отовсюду раздавалось скрипение: скрипела деревянная обшивка и переборки, стонали, плакали и шаловались на тысячу голосов все деревянныя приспособления. Охотники все еще препирались и кричали, как какия-то получеловеческия, допотопныя существа. В воздухе висела брань и непристойныя восклицания. Я видел их лица красныя и сердитыя, и их зверский вид сильнее подчеркивался болезненным, желтым светом морских ламп, которыя качались взад и вперед вместе с судном. Сквозь мутную, дымную атмосферу, койки, на которых они спали, казались логовищами зверей в зверинце. Непромокаемые плащи и морские сапоги висели по стенам, и там и сям на крючках плотно были прикреплены винтовки. Это было морское снаряжение пиратов и морских разбойников прежних времен. Мое воображение разыгрывалось все больше и больше, и я никак не мог заснуть. О, это была долгая, долгая ночь, мучительная, страшная и безконечно долгая.