XXXIII

Целый день мы ждали, чтобы Волк Ларсен сошел на берег, и это было чрезвычайно мучительно. Каждую минуту кто-нибудь из нас кидал тревожный взгляд на Призрак. Но Ларсен даже не показался на палубе.

— У него, вероятно, обычный припадок головной боли, — сказал я. — Я оставил его на юте. Он, может быть, лежит там до сих пор. Я пойду посмотрю.

Мод умоляюще глядела на меня.

— Не безпокойтесь, — убеждал я ее. — Я возьму с собой револьверы. Вы знаете, что я забрал все оружие на судне.

— Но остались еще его руки, его ужасныя руки! — возразила она и затем вскричала: — О, Гёмфри, я боюсь его! Пожалуйста не ходите.

Она положила свою руку на мою с пленительным, умоляющим жестом. Сердце мое забилось и это, вероятно, отразилось в моих глазах. Дорогая, любимая! В ней было так много женственности, нежной и ласковой! Она светила мне, как солнце, и как солнце грела меня и поддерживала мое мужество.

Я хотел было обнять ее, как тогда, среди стада котиков, но, подумавши, воздержался.

— Я не буду рисковать, — сказал я. — Я только взгляну на него из-за борта. Она горячо пожала мне руку и отпустила меня. Но место на палубе, где я оставил его, было пусто. Он, очевидно, сошел, вниз. Ночью мы по очереди стерегли, ибо трудно было сказать, что Волк Ларсен мог сделать. Мы хорошо знали, что он способен на все.

Мы ждали следующий день и еще следующий, но он не показывался.

— Эти странные припадки, — сказала Мод на четвертый день, — могут кончиться худо. Он может быть очень болен, а может быть уже и умер или умирает.

— Тем лучше, — ответил я.

— Но, подумайте, Гёмфри, как тяжело умирать в полном одиночестве.

— Пожалуй, — согласился я.

— Надо же узнать, что с ним. Было бы ужасно, если бы он умирал. Я никогда бы не простила себе этого. Мы должны что-нибудь предпринять.

— Пожалуй, — сказал я снова.

Я с улыбкой смотреп на эту женщину, которая безпокоилась о Волке Ларсене, как безпокоилась о всех живых существах. Почему же она не безпокоилась обо мне, когда недавно еще не позволяла мне даже заглянуть в судно из-за борта. Но она была последовательна и, догадавшись о моих мыслях, с обычной прямотою сказала:

— Вы должны непременно пойти на судно, Гёмфри, и узнать, в чем дело.

Я послушно встал и отправился на берег. — Только будьте осторожны, — крикнула она мне вслед.

Взобравшись на бак, я махнул ей рукой и соскочил на палубу. Я направился к каюте, но не спустился туда, а позвал Волка Ларсена.

Он ответил, и, когда он сталь подниматься по трапу, я приготовил свой револьвер. Я держал его открыто в руке во время всего нашего разговора, но он не обратил на него никакого внимания. Видь у него быль такой же, как и в последний раз, но только сегодня он был мрачнее и молчаливее. В сущности, те несколько слов, которыми мы обменялись, нельзя было назвать разговором. Я не спросил его, почему он не сходить на берег, и он не спрашивал, почему я не приходил на борт. Его припадок прошел, сказал он, и этим окончился наш разговор, и я удалился.

Мод выслушала мое донесение с видимым облегчением, а когда вечером мы увидали дымок, поднимавшийся из трубы кухни, то это привело ее в еще более веселое настроение. Следующие затем дни мы опять видали дым из трубы кухни и иногда видали и его самого на юте. Но это и все. Он и не пытался сойти на берег; мы это знали, ибо продолжали по очереди дежурить по ночам. Мы ждали от него какого-нибудь поступка, который показал бы, каковы его намерения, и его бездействие изумляло и безпокоило нас.

Таким образом прошла неделя. У нас не было никаких других интересов, кроме Волка Ларсена, и его присутствие угнетающе действовало на нас и мешало нам делать то, что мы намеревались сделать за это время.

Но к концу недели дым перестал показываться из трубы, и Волк Ларсен больше не появлялся на юте. Я видел, что Мод снова безпокоится, но она скрывала это и больше не просила меня пойти узнать в чем дедо. Но хотя я и хотел было его убить, мне тоже было жаль человека, который умирал в одиночестве в то время, как рядом находились люди. Он был прав. Кодекс морали того общества, среди котораго я вырос, был сильнее меня. Тот факт, что у него руки и ноги и все тело было похожи на мои, составлял нечто такое, чего я не мог игнорировать. Так что я не стал ожидать, чтобы Мод снова послала меня. Я сказал ей, что у нас кончилось, консервированное молоко и варенье, и что я пойду за ними на судно. Она колебалась и даже пробормотала, что мы можем обойтись и без этих продуктов. Но она прекрасно знала, что я иду на судно не за ними, а для того, чтобы успокоить ее.

На баке я снял башмаки, и безшумно направился к каюте. На этот, раз я не позвал его. Осторожно спустившись, вниз, я увидел, что в каюте никого не было. Дверь в каюту была закрыта. Сначала я подумал постучать в нее, затем спомнил о цели своего путешествия и решил выполнить сначала ее. Осторожно, стараясь не делать, шума, я поднял люк в полу и тихонько положил его в сторону. Так как в кладовой хранилось и разное платье, то я воспользовался случаем и достал немного нижняго белья.

Когда я вылез из кладовой, я услышал шум в каюте Ларсена. Я притаился и прислушался. Дверь открылась, я инстинктивно спрятался за стол и вытащил револьвер. Ларсен вошел в каюту. Никогда еще я не видел такого безнадежнаго отчаяния на лице Волка Ларсена, этого сильнаго, казалось, несокрушимаго человека. Он, как женщина, заломил руки и затем, подняв сжатые кулаки, застонал. Затем одной рукой он провел по глазам, как бы снимая с них паутину. «Боже, Боже!» — застонал он и снова поднял сжатые кулаки с таким безнадежньм отчаянием, что мне стало страшно. Я дрожал, и чувствовал, как весь покрываюсь потом. Действительно, что может быть ужаснее, как вид сильнаго человека в момент слабости и отчаянiя!

Но Волк Ларсен снова овладел собой, что, однако, стоило ему большого труда. Он старался придать, своему лицу спокойное выражение, но оно кривилось от боли. Он направился к трапу, но даже в его походке чувствовалась какая-то слабость и нерешительность. Теперь я стал бояться за себя. Открытый люк лежал прямо у него на пути, и как только он его увидит, он догадается о моем присутствiи. Мне было досадно, что он найдет меня трусливо прижавшимся в угол; я быстро вскочил на ноги и безсознательно встал в вызывающую позу. Но он меня не заметил, точно также как не заметил открытаго люка. Прежде, чем я успел сообразить в чем дело, он шагнул прямо в открытое отверстие, но как только нога почувствовала, что под ней нет пола, прежнiй Волк Ларсен встрепенулся, все его могучие и быстрые мускулы мигом напряглись, и он перфпрыгнул через отверстие. Он упал, но упал по ту сторону открытаго люка. Пошарив руками вокруг себя, он нащупал мое варенье и белье. Выражение его лица сказало мне, что он все понял. Прежде, чем я мог угадать, что он сделает, он опустил подъемную дверь на место, закрыв таким образом кладовую. Тогда я понял. Он, очевидно, думал, что он запер меня внизу. Но он был слеп, слеп, как летучая мышь! Я следил за ним, еле переводя дыхание, чтобы он не заметил моего присутствия. Он быстро вошел в свою комнату. Я воспользовался этим моментом, тихонько вышел из каюты и встал наверху трапа. Он возвратился, волоча за собой тяжелый ящик, который он поставил на крышку люка. Не удовольствовавшись этим, он принес второй ящик и поставил его сверху. Затем он собрал мармелад и остальныя вещи и положил на стол. Когда он направился к трапу, я тихо отступил на крышу каюты. Он приоткрыл дверь, оперся на нее руками и стал смотреть вдоль шкуны, но его глаза были неподвижны и веки не мигали. Я находился только в пяти футах от него и он прямо глядел на меня, но не видел меня. Я чувствовал себя словно призраком. Я стал махать рукой взад и вперед, но это не произвело никакого впечатления; только когда движущаяся тень упала ему на лицо, я увидел, что он как будто ее заметил. На его лице появилось выжидающее выражение; он, видимо, хотел понять, что это такое. Он чувствовал, что возле него что-то совершается, но что — он не мог понять. Я перестал махать рукой и тень стала неподвижной. Он медленно стал поворачивать голову, то выставляя ее на солнце, то снова пряча в тень, стараясь почувствовать, откуда эта тень.

Оставив попытку определить, откуда тень, он вышел на палубу и пошел по направлению к баку с такой скоростью и уверенностью, что я был поражен, хотя в его походке все же чувствовалась слабость слепого.

К моему огорчению, он нашел на баке мои башмаки и отнес их в кухню. Затем он стал зажигать огонь, очевидно собираясь варить себе обед. Тогда я прокрался в каюту, взял варенье и белье и затем, безшумно проскользнув мимо кухни, спустился на берег.