XVI

Я не могу сказать, чтобы положение боцмана доставило мне какое-нибудь удовольствие кроме того, что не нужно было больше мыть посуды. Я не знал даже самых простейших обязанностей боцмана и мне пришлось бы плохо, если бы матросы не относились ко мне так хорошо. Я не знал ничего ни о снастях, ни о постановке и уборке парусов; но матросы взяли на себя труд направлять мои действия, — Луис оказался особенно хорошим учителем, — так что в этом отношении мне не пришлось встретить особенных затруднений.

Не то было с охотниками; они были более или менее знакомы с морским делом и постоянно поднимали меня насмех. На, самом деле мне самому было смешно, что я, самый настоящий житель суши, должен был исполнять обязанности боцмана; но быть посмешищем для других, было совсем другое дело. Я не жаловался, но Волк Ларсен требовал от всех соблюдения самаго строгаго морского этикета но отношению ко мне, — в гораздо большей степени, чем по отношению к бедному Иогансену. Ценою нескольких драк, многих угроз и большого недовольства, он смирил охотников. Я был «мистер Ван-Вейден» для всех и только сам Волк Ларсен иногда неофициально звал меня Гёмпом.

Мое положение бывало довольно курьезно. Ветер, например, меняет несколько направление, и когда я встаю из-за стола, чтобы подняться наверх, Волк Ларсен говорит мне: — Мистер Ван-Вейден, будьте так добры, перебросьте паруса на подветренную сторону. И я отправляюсь на палубу, подзываю Луиса и узнаю от него, что нужно сделать. Затем, переварив его инструкции, я начинаю отдавать соответствующия приказания. Я помню, однажды, в один из таких моментов Волк Ларсен очутился на сцене и видел, как я распоряжался. Он курил свою сигару и спокойно стоял, пока маневр был окончен; затем подошел ко мне и сказал:

— Гёмп… виноват, мистер Ван-Вейден, я поздравляю вас. Я думаю, что вы теперь можете отослать ноги вашего отца обратно к нему в могилу. Вы нашли свои собственныя и научились стоять на них. Вам нужно еще поработать немного со снастями и с парусами, испытать нескольно бурь и тому подобное, и к концу путешествия вы будете в состоянии управлять какой угодно шхуной.

Этот период времени, между смертью Иогансена и нашим прибытием на котиковые промыслы, был самым приятным для меня за все время пребывания на Призраке. Волк Ларсен был очень внимателен, матросы помогали мне, и я был избавлен от соприкосновения с Томасом Могриджем. И теперь, когда все это уже осталось позади, я могу признаться, что я втайне гордился собой. Как ни было фантастично мое положение — сухопутнаго моряка, занимающаго второе место на судне, — я все же исполнял свои обязанности хорошо; и в этот короткий промежуток времени я гордился собою и научился любить вздымающийся и опускающийся под моими ногами Призрак, направлявшийся к северо-западу по тропическому морю к тому островку, где мы должны были пополнить свой запас пресной воды.

Однако, мое счастье далеко не было безмятежно — это был только период сравнительно меньших невзгод между прошлым, полным всяческих невзгод, и будущим, полным еще больших страданий. Ибо Призрак, как верно говорили матросы, был настоящим чортовским судном. У них никогда не было ни минуты отдыха или спокойствия. Волк Ларсен не забыл им покушения на его жизнь и встрепку, которую он от них получил в кубрике, и старался и утром, и днем, и вечером, а также и ночью делать их жизнь, как можно более, несносной.

Он знал психологию людей, знал значение мелочей и посредством мелочей довел всю команду почти до состояния изступления. Однажды он позвал Гэрисона, когда тот уже лег спать, и велел ему убрать на место красильную щетку, а двух сменных вахтенных поднял с постели, чтобы они пошли и посмотрели, хорошо ли он это делает. Это мелочь, конечно, но когда таких мелочей набираются тысячи, то можно себе пред ставить, в каком состоянии находились матросы.

Конечно, они очень много ворчали и по временам происходили и небольшия вспышки. Сыпались удары, и два-три человека постоянно ходили с синяками и царапинами, нанесенными руками того человека-зверя, который был их хозяином. Какия-нибудь совместныя действия были невозможны в виду целаго арсенала оружия, которое носили при себе охотники и капитан. Лич и Джонсон особенно часто являлись жертвами для дьявольских упражнений Ларсена, и глубокая грусть, которая теперь не сходила с лица Джонсона, больно отзывалась в моем сердце.

Настроение Лича было совершенно иное. В нем было слишком много зверскаго задора. Казалось, что его ярость была ненасытима и что она просто не давала ему времени, чтобы горевать. Его губы были постоянно искажены одной и той же гримасой, точно он собирался зарычать, и, при виде Волка Ларсена, с его губ действительно срывался звук, страшный, угрожающий и, вероятно, совершенно безсознательный. Я видел, что он следил глазами за Волком Ларсеном, как дикие звери следят за своими тюремщиками, и при этом в его горле клокотало чисто зверское рычание.

Я помню, однажды, на палубе, в ясный день, я его тронул за плечо, прежде чем позвать его. Он стоял ко мне спиной и, почувствовав прикосновение, сделал быстрый прыжок в сто­рону, зарычал и обернулся. Он принял меня за ненавистнаго ему человека…

Он и Джонсон убили бы Волка Ларсена при первой возможности, но возможности этой не было. Волк Ларсен был слишком умен для этого, притом они не были одинаково воору­жены. У них было мало шансов справиться с ним одними кулаками. Сколько уже раз Волк Ларсен дрался с Личем, который отвечал на его удары и, как дикая кошка, пускал в ход зубы и ногти, пока не сваливался на палубу обезсиленный и без сознания. Но он всегда был готов сцепиться снова. Дьявол, который сидел в нем, всегда вызывал на бой дьявола, сидевшаго в Волке Ларсене. Стоило им одновременно появиться на палубе, как сейчас же поднималась брань, рычания и сы­пались удары, и я не раз видел, что Лич нападал на Волка Ларсена неожиданно, без всякаго вызова с его стороны. Однажды он бросил в Ларсена свой тяжелый нож, который чуть не попал ему в горло, пролетев мимо него на разстоянии не больше дюйма. В другой раз он бросил в него стальную свайку. На качающемся судне трудно было бросить верно в цель, но острый конец гвоздя, прожужжав в воздухе целых семьдесят пять футов, чуть не вонзился в голову Волка Ларсена, когда он выходил из каюты, и, попавши в твердую доску палубы, вонзился в нее на два дюйма. А однажды он украл в «третьем классе» заряженное ружье и выбежал с ним на палубу, но был пойман Керфутом и обезоружен.

Я часто спрашивал себя, почему Волк Ларсен не убивает его, чтобы положить этому конец. Но он только смеялся; видимо, это забавляло его. В этом было какое-то острое наслаждение, которое, вероятно, испытывают те, которые занимаются приручением диких животных.

— Жизнь становится интересной, — объяснял он мне, — когда чувствуешь, что она зависит от твоей собственной осторожности и силы. Человек — природный игрок, и жизнь — самая большая ставка, которую он может сделать. Чем больше ставка, тем интересней игра. Почему я должен отказывать себе в удовольствии доводить душу Лича до лихорадочнаго возбуждения? Я этим, собственно, оказываю ему одолжение. Мы оба доставляем друг другу сильныя ощущения. Он живет гораздо интенсивнее, чем кто-либо из команды, и даже не сознает этого. Ведь у него есть то, чего нет у них, — цель, всепоглощающее желание убить меня и надежда, что меня он убьет. Поверьте, Гёмп, что он живет очень полной, захватывающей жизнью. Я сомневаюсь, чтобы он когда-либо жил так захватывающе, так остро, и я, право, иногда завидую ему, когда вижу, что он в своей ярости доходит до высочайшаго напряжения страсти, чувства.

— Но ведь это же гнусно, подло! — вскричал я. — На вашей стороне ведь все преимущества!

— Как вы думаете, кто из нас подлее: вы или я? — спросил он серьезно. — Если положение становится неприятным для вас, вы вступаете в компромисс со своею совестью. Если бы вы были мужественнее и честнее с собою, вы бы присоединились к Личу и к Джонсону. Но вы боитесь, боитесь. Вы хотите жить. Жизнь, ко торая в вас, кричит, что надо жить, несмотря ни на что. И вы живете постыдно, изменяя своим убеждениям, лучшей части вашего я, греша против вашего маленькаго, убогаго кодекса жизни, и если бы существовал ад, то вы, своим поведением, погнали бы свою душу прямо в него. Ха, ха! Нет, я честнее вас. Я не грешу, потому что я верен требованиям своей жизни. Я, по крайней мере, искренен, чего нельзя сказать про вас.

Его слова меня ужалили. Может-быть, я в конце концов действительно играл довольно подлую роль. И чем больше я думал об этом, тем больше мне казалось, что я обязан был последовать его совету, и, присоединившись к Джонсону и Личу, вместе с ними постараться убить его. Вероятно, в тот момент во мне проснулась суровая совесть моих предков, пуритан, толкавшая меня на мрачное дело и санкционировшая даже убийство, если того требовала правда. Ведь, избавить свет от подобнаго чудо вища было бы высоконравственным делом. Человечество стало бы лучше и счастливее, жизнь краше и приятнее.

Я долго думал об этом, лежа на своей койке, и без конца перебирал в уме наше положение. Я говорил об этом с Джонсоном и Личем во время ночных вахт, когда Волк Ларсен спал в своей каюте. Оба они совершенно по теряли надежду — Джонсон потому, что пришел в полное уныние, Лич потому, что истощил все свои силы в неравной борьбе. Но однажды ночью он страстно схватил меня за руку и сказал:

— Я думаю, что вы правы, мистер Ван-Вейден. Но не предпринимайте пока ничего и дер жите язык за зубами. Молчите, но смотрите в оба. Мы с Джонсоном погибли, я знаю; но все-таки вы можете помочь нам в тот момент, когда нам придется очень плохо.

На следующий день, когда остров был уже совсем близко от нас, Волк Ларсен произнес пророческия слова. Он напустился за что-то на Джонсона, на него, в свою очередь, напу стился Лич, и когда он вздул их обоих, то сказал:

— Вы ведь знаете, Лич, что я вас когда-нибудь убью, не правда ли?

В ответ послышалось рычание.

— А что касается вас, Джонсон, то вам так осточертеет жизнь, что вы все равно прыгнете за борт, прежде чем я доберусь до вас. Вот увидите!

— Это я ему подсказал хорошую мысль, — прибавил он, обращаясь ко мне. — Хотите, побьемтесь о заклад на ваше месячное жало ванье, что он именно так и сделает?

Я тешился надеждой, что его жертвы найдут случай убежать, пока мы будем наполнять свои бочки водой, но Волк Ларсен хорошо выбрал место. Призрак остановился в полумиле от пустыннаго берега. Здесь начиналось глубокое ущелье, с высокими, гладкими стенами, на ко торый невозможно было бы вскарабкаться. И здесь, под его непосредственным наблюдением — ибо он сам сошел на берег, — Лич и Джонсон наполняли небольшие боченки водой и катили их к берегу. Убежать в одной из шлюпок тоже было невозможно.

Гэрисон и Келли, однако, сделали попытку бежать. Они в шлюпке перевозили бочки с берега на шхуну. Как раз перед обедом, отправившись к берегу с пустой бочкой, они вдруг направились влево, разсчитывая обогнуть мыс, который выдавался в море и лежал между ними и свободой. На его пенящихся берегах лежали красивый деревушки японских колонистов и привлекательныя долинки, который глу боко проникали внутрь острова.

Я заметил, что Гендерсон и Смок все утро шатались по палубе, и только теперь я понял, зачем они это делали. Они тотчас же достали свои винтовки и, не спеша, открыли огонь по беглецам. Вначале их пули жужжали по по верхности воды возле лодки; но беглецы стали усиленно грести, и тогда пули стали падать все чаще и ближе.

— Смотрите, теперь я целюсь в правое весло, Келли, — крикнул Смок, тщательно прицели ван сь.

Я смотрел в бинокль и видел, что весло после выстрела разлетелось в куски. Гендерсон таким же образом сломал правое весло Гэрисона.

Два оставшихся весла вскоре тоже были раз биты. Матросы пытались грести обломками их, но и те были выбиты из их рук. Келли отодрал доску со дна лодки и начал грести ею, но вскоре с криком бросил ее, так как обломки ея изранили ему руки. Им пришлось оставить дальнейшия попытки и предоставить лодку волнам, пока вторая шлюпка, посланная с берега Волком Ларсеном, не взяла их на буксир и не привела обратно. Поздно, после обеда мы снялись с якоря и отправились дальше. Нам теперь пред стояло три или четыре месяца непрерывной охоты на котиков. Перспектива была действительно мрачная, и я с тяжелым сердцем исполнял свои невольный обязанности. На Призраке водво рилась положительно похоронная мрачность. Волк Ларсен сидел в своей каюте, прико ванный к постели новым припадком головной боли. Гэрисон невнимательно стоял у штурвала, почти опираясь на него, как будто удрученный тяжестью собственнаго тела. Остальные матросы были мрачны и молчаливы. Я случайно набрел на Келли, который сидел скорчившись на баке, опустив голову на колени и обняв ее руками, в позе невыразимаго отчаяния.

Джонсона я нашел растянувшимся во всю длину, на самом носу; он так упорно глядел на бурлившия под ним волны, что я с ужасом вспомнил о мысли, которую ему подал Волк Ларсен. Она, повидимому, запала ему в голову. Я хотел было вывести его из его мрачной за думчивости и подозвал его к себе, но он пе чально улыбнулся и отказался повиноваться. Когда я возвращался обратно, ко мне подошел Лич.

— Я хочу вас просить об одолжении, мистер Ван-Вейден, — сказал он. — Если вам посча стливится снова увидеть Фриско, найдите Мата Мак-Карти. Это мой отец. Он живет на Телеграфном Холме, позади булочной Мейфэра, и у него сапожная мастерская; ее все знают и вам легко будет ее найти. Скажите ему, что мне очень жаль, что я доставил ему столько огорчений; скажите ему… скажите, что я просил вас сказать ему: «Да благословить вас Бог».

Я кивнул головой в знак согласия, но ска зал: — Мы все вернемся в Сан-Франциско, Лич, и вместе отправимся к Мату Мак-Карти.

— Я хотел бы верить вам, — ответил он, пожав мне руку, — но не могу. Волк Ларсен убьет меня, я это знаю и надеюсь только, что это будет скоро.

После его ухода я почувствовал то же самое желание. Раз это должно совершиться, то пусть уж совершается скорее. Всеобщее мрачное настроение охватило и меня. Я предчувствовал, что впереди предстоять самыя тяжелыя испытания; и когда я целые часы ходил взад и вперед по палубе, то чувствовал, что сам начинаю проникаться отвратительными идеями Волка Лар сена. К чему же, в конце-концов, все это? Где же величие жизни, если она допускает так легко разрушение человеческих душ? Какая же после этого дешевая, ничтожная вещь жизнь, и чем скорее она кончается, тем лучше. Я обло котился на борть и с тоской смотрел в море, с полной уверенностью, что рано или поздно я тоже погружусь в его холодныя зеленыя глубины забвения.