XV

Матросы со стоном и с бранью поднимались на ноги.

— Зажгите кто-нибудь свет, у меня вывих нуть палец, — сказал один из них, Парсонс, смуглый мрачный человек, гребец охот ника Стэндиша, у котораго Гэрисон был рулевым.

— Да, лампу… где она теперь валяется? — сказал Лич, садясь на край той койки, в ко торой спрятался я.

Послышалось чирканье спичек, нашли лампу и зажгли ее. При ея слабом, мутном свете босоногие матросы двигались взад и вперед, разсматривая свои ушибы и поранения. Уфти-Уфти взялся за палец Парсонса, сильно дернул его и вставил сустав на место. В то же время я заметил, что суставы на руке у канаки были разбиты и окровавлены. Он показывал их всем, скаля свои красивые белые зубы, и объяснял, что эти раны произошли от удара Лар сену по зубам.

— А, так это был ты, мерзавец! — грозно спросил его ирландец Келли, бывший грузчик, который совершал свое первое путешествие по морю в качестве гребца охотника Керфута.

Он выплюнул зубы вместе с кровью и угро жающе иодошел к Уфти-Уфти. Тот отскочил назад к своей койке, но тотчас же снова подскочил к Келли с длинным острым ножом в руке.

— Эй, перестаньте, вы мне надоели, — вмешался Лич. При всей своей молодости и неопыт ности он был, повидимому, атаманом кубрика.

— Убирайтесь, Келли, и оставьте Уфти в покое. Разве он знал в темноте, что это были вы?

Келли, ворча, повиновался, а канака снова показал свои белые зубы в благодарной улыбке. Он был очень красивым типом островитянина, линии его фигуры были почти женственныя и в его больших глазах светилась мягкость и мечта тельность, которая противоречила его репутации забияки и драчуна.

— Как это он мог улизнуть? — спросил Джонсон.

Он сидел на краю своей койки и вся его фигура выражала собою безнадежность и уныние. Он еще тяжело дышал от усилий; его рубаха была совершенно сорвана с него и из глубокой раны на щеке текла кровь, которая красным ручейком сбегала по его белой груди и капала на пол.

— Потому что он дьявол, я вам говорил это раньше, — ответил Лич; затем он вскочил на ноги и со слезами на глазах стал изли вать свое разочарование.

— И ни у кого из вас не было ножа! — безпрерывно повторял он жалобным голосом.

Но остальные матросы были испуганы вероятными последствиями своего поступка и молчали.

— Как он узнает, кто из нас участвовал и кто нет? — спросил Келли, обводя всех присутствующих угрожающим взглядом, — если только никто из нас не выдаст?

— Он узнает это, как только взглянет на нас, — ответил Парсонс. — Одного взгляда на нас будет для него достаточно.

— Скажите ему, что палуба провалилась под вами, и вы вышибли свои зубы, — насмешливо проговорил Луис. Он один все время не вылезал из своей койки и теперь торжествовал, потому что на нем не было никаких знаков, которые указывали бы на его участие в ночной схватке;— вот погодите, дайте ему завтра увидеть ваши морды, — посмеивался он.

— Мы ему скажем, что мы думали, что это боцман? — сказаль один, А другой прибавил; — А я ему скажу, что я услышал возню, выскочил из своей койки и получил хороший удар в зубы. А потом в темноте ударил кого-то со злости.

— Конечно меня, и я вас охотно поддержу, — сказал Келли, повеселев.

Лич и Джонсон не принимали участия в разговорах, и было ясно, что их товарищи смотрели на них, как на безнадежно обреченных. Лич слушал некоторое время их опасения и упреки; затем вдруг закричал:

— Молчите, вы мне надоели; Эх, вы, трусы! Если-б вы меньше болтали языком, а больше делали руками, то теперь с ним все было бы кончено. Почему никто из вас не дал мне ножа, когда я просил? О, мне противно на вас смотреть. Хнычут и стонут, точно он убьет их, как только увидит! Точно вы не знаете, что он не может этого сделать. Он не может доставить себе этой роскоши. Ему вы нужны для дела и даже очень нужны. Кто будет грести, править, ставить паруса, если он вас убьет? Это мне и Джонсону предстоит это удовольствие. А теперь полезайте в ваши койки и за ткните глотки. Я хочу поспать.

Тем временем я раздумывал о своей соб ственной участи. Что со мной будет, когда эти люди откроют мое присутствие здесь? Я бы ни за что не мог выбраться наверх, как это сделал Волк Ларсен. Вдруг с палубы раздался голос Латимера:

— Гёмп! Старик зовет вас!

— Его здесь нет! — закричал в ответ Парсонс.

— Да, я здесь, — сказал я, вылезая из койки и стараясь сохранить спокойствие и говорить как можно смелее.

Матросы в ужасе смотрели на меня. На их лицах был страх, но вместе со страхом яви лась также и злоба.

— Я иду! — крикнул я Латимеру.

— Нет, вы еще не идете! — крикнул Келли, становясь между мной и лестницей и собираясь схватить меня за горло. — Ах, проклятый шпион! Я вам заткну глотку!

— Пустите его! — приказал Лич.

— Ни за что в жизни, — последовал ответ.

Лич не переменил своей позы на краю койки.

— Пустите его, говорю, — повторил он, но на этот раз его голос был решителен и громок.

Ирландец колебался. Я сделал шаг вперед, и он отступил в сторону. Когда я взошел на лестницу, я обернулся и увидел круг озверелых, злобных лиц, который зорко следили за мной в полумраке. Внезапно меня охватило глубокое к ним сочувствие. Я вспомнил, что мне говорил кок. Как должен был Бог ненавидеть их, чтобы заставить их так стра дать!

— Я ничего не слыша л и не видел, поверьте мне, — сказал я спокойно.

— Я говорю вам, что его нечего бояться, — услышал я голос Лича, когда поднимался вверх по лестнице. — Он не любит старика точно так же, как вы и я.

Волк Ларсен, весь окровавленный и раздетый до гола, ждал меня в каюте и встретил меня с улыбкой.

— Ну, принимайтесь за работу, доктор. Все указывает на то, что вам предстоит большая практика во время этого путешествия. Я не знаю, что бы Призрак делал без вас, и если бы я был способен на благородныя чувства, то я бы сказал вам, что хозяин Призрака безконечно вам благодарен.

Я знал, какия лекарства находятся в скромной аптечке Призрака, и пока я грел воду и раскладывал перевязочный материал, он ходил по каюте, смеясь и шутя, и критическим взглядом разсматривал свои поранения. Я ни когда раньше не видал его голым, и при виде его тела у меня почти захватило дыхание. У меня никогда не было слабости превозносить тело — я был далек от этого; но во мне было достаточно художественнаго чутья, чтобы оценить его достоинства.

Я должен сказать, что я был восхищен совершенными линиями фигуры Волка Ларсена, так сказать, их страшной красотою. Я видел матросов в кубрике. Как ни мускулисты были некоторые из них, всегда им чего-ни будь недоставало, что-нибудь было в них недоразвито, другое черезчур развито, что-нибудь было слишком криво и нарушало симметрию; ноги были слишком коротки, или слишком длинны, или на них было видно слишком много костей и жил. Только у Уфти-Уфти было красивое, но, как я уже сказал, черезчур женственное тело.

Но Волк Ларсен быль сложен великолепно, и линии его тела были почти так же совершенны, как у античнаго бога. Когда он двигался или поднимал руки, его огромные мускулы резко вырисовывались под атласной кожей. Я забыл сказать, что бронзовый загар был только на его лице. Тело же его, благодаря его скандинавскому происхождению, было так же бело, как у женщины. Я как очарованный смотрел на него, и антисептический бинт, который я держал в руке, развернулся и упал на пол. Он посмотрел на меня и тут только я пришел в себя.

— Бог вас хорошо сделал, — сказал я.

— Разве? — спросил он. — Я сам тоже об этом думал, но так и не решил, — для чего?

— Вероятно ради какой-нибудь великой цели…

— Ну, нет! Просто для моей пользы, — перебил он. — Это тело сделано для работы. Эти мускулы сделаны для того, чтобы хватать, разрывать и разрушать живыя существа, которыя становятся между мной и жизнью. Но, ведь, и у других тоже есть мускулы, которые хватают, разрывают и разрушают, а между тем, когда они становятся между мной и жизнью, то я и хватаю, и разрываю, и разрушаю их. Цель этого не объясняет, а полезность объясняет.

— Как это некрасиво, — возразил я.

— Жизнь сама некрасива. А между тем, вы только что сказали, что я сделан хорошо. Вот, посмотрите.

Он напряг свои ноги, надавив пол большими пальцами ног, как бы вцепившись в него. Узлы мускулов вскочили и резко обозначились по всей ноге.

— Пощупайте-ка! — приказал он.

Они были тверды, как железо. И все его тело безсознательно напряглось и стало твердым и крепким; мускулы мягко собирались и обозначались на его боках, вдоль спины и на плечах; руки были слегка приподняты, мускулы их были напряжены, пальцы согнулись так, что его руки стали походить на когти; даже глаза его изменили выражение и в них появилось выжидание и блеск, словно перед битвой.

— Вот вам пример равновесия и устойчивости, — сказал он, отпуская свои напряженные мускулы. — Вот ноги, созданныя для того, чтобы крепко цепляться за землю и стоять, тогда как руки, зубы и ногти даны мне, чтобы убивать и не быть убитым самому. Вы спрашиваете, какой смысл этого? Полезность.

Я не спорил. Я видел перед собою боевой механизм примитивнаго животнаго, и на меня он произвел такое же большое впечатление, как если бы я увидал машины огромнаго военнаго корабля или атлантическаго парохода.

Принимая во внимание страшную борьбу, которую он выдержал в кубрике, поранения его были поразительно ничтожны, и я перевязал их очень искусно. За исключением нескольких больших ран, все остальное были только ушибы и царапины. Удар, который он получил прежде чем попал за борт, прорезал ему кожу на голове на несколько дюймов. Эту рану, по его указаниям, я промыл и сшил ея края, предварительно выбрив немного волосы. Затем нога его была очень сильно разорвана, точно за нее уцепился бульдог. Он сказал мне, что это один матрос вцепился в нее зубами в самом начале драки и все время так и держался за нее, и Волк Ларсен вместе с ним поднялся на лестницу, и только уже наверху ему удалось оттолкнуть его.

— Кстати, Гёмп, я заметил, что вы очень способный человек, — начал Волк Ларсен, когда я окончил свою работу. — Как вам известно, у нас нет боцмана. С сегодняшняго дня вы будете стоять на вахтах, получать семьдесять пять долларов в месяц, и вас все будут называть мистером Ван-Вейденом.

— Я… я ничего не смыслю в навигации, вы это прекрасно знаете, — сказал я, еле переводя дыхание.

— Это вовсе и не необходимо.

— Но я, право, не желал бы занимать такое почетное место, — продолжал я. — Я нахожу, что жизнь недостаточно надежна и в моем настоящем низком положении. У меня нет необходимой опытности. Посредственность имеет свои выгоды…

Он усмехнулся, как-будто вопрос был уже решен.

— Наконец я и не хочу быть боцманом на этом чортовом судне, — вскричал я с негодованием.

Лицо его приняло жестокое выражение и в глазах промелькнул безжалостный огонек, который я хорошо знал. Он подошел к двери своей каюты и сказал:

— А теперь спокойной ночи, мистер Ван-Вейден.

— Спокойной ночи, мистер Ларсен, — ответил я упавшим голосом.