XXXVI

В течение Двух дней мы рыскали с Модь по морю и осматривали каждый уголок берега, в поисках за пропавшими мачтами. Но только на третий день мы, наконец, нашли их, а также и ножницы, но в самом опасном месте: около страшнаго юго-западнаго мыса, И как нам пришлось работать! В вечеру перваго дня мы вернулись в полном изнеможении, таща за собою на буксире грот-мачту. Все время приходилось грести, потому что на море стоял мертвый штиль.

На другой день мы с неменьшим трудом приволокли верхния полумачты. На следующий день я связал вместе фок-мачту, реи и бушприт. Ветер благоприятствовал нам, и я надеялся привести все это на буксире под парусами; но ветер стих, и нам пришлось подвигаться на веслах с медленностью черепахи. Приходилось грести изо всех сил и чувствовать, что лодка каждую секунду совершенно останавливается.

Наступила ночь и, что еще хуже, поднялся противный ветер. Мы не только не подвигались вперед, но нас стало относить обратно в море. Я изо всей силы налегал на весла, но скоро почувствовал полное изнеможение. Бедная Мод, всегда работавшая до полнаго изнеможения, безсильно лежала на корме. Я не мог больше грести. Мои разбитыя, распухшия руки не могли держать весел. Плечи ломило, и, хотя я хорошо поел в полдень, теперь я совершенно изнемогала от голода.

Я вытянул весла и нагнулся, чтобы отвязать веревку, которой был привязан наш груз. Но Мод схватила меня за руку.

— Что вы хотите делать? — спросила она нервным напряженным голосом.

— Отвязать это, — ответил я, развязывая узел.

Но она схватила мои пальцы.

— Пожалуйста не делайте этого.

— Все равно это безполезно, — ответил я. — Теперь ночь, и ветер уносит] нас от берега.

— Но подумайте, ГёмфриИ Если нам не удастся уехать на Призраке, то мы на целые годы можем остаться на острове, может быть даже на всю жизнь. Если его до сих пор не открыли, то могут и никогда не открыть.

— Вы забыли о лодке, которую мы нашли на берегу, — напомнил я ей.

— Это была промысловая лодка, — ответила она, — и вы прекрасно знаете, что если бы люди спаслись, то они вернулись бы обратно за богатствами, которыя находятся здесь. Но вы знаете, что они не спаслись.

Я молчал, не зная как быть.

— К тому же, — прибавила она нерешительно, — это ваша идея, и я непременно хочу, чтобы она осуществилась.

Но меня задели ея слова. Она, очевидно, хотела польстить мне, но я из великодушия должен был отвергнуть эту лесть…

— Лучше прожить несколько лет на острове, чем умереть сегодня или завтра в открытой лодке. Ведь, мы не приготовились плавать по морю. У нас нет ни пищи, ни воды, ни одеял, вообще — ничего. А вы не выдержите и одной ночи без одеяла. Я ведь знаю ваши силы. Вы и сейчас дрожите.

— Это нервная дрожь. Я испугалась, что вы хотите бросить мачты, несмотря на мои просьбы. О, пожалуйста, пожалуйста не делайте этого, Гёмфри, — сказана она снова несколько минуть спустя.

Кончилось так, как кончалось всегда, когда она просила меня. Мы всю ночь дрожали и зябли. Я засыпал урывками, но просыпался от холода. Как Мод выдержала эту ночь, я совершенно не могу понять. Я быль так утомлен, что не мог хлопать руками, чтобы согреть себя, но у меня хватало силы, чтобы от времени до времени тереть ея руки и хоть немного согревать их. И все же она просила меня не бросать мачт. Около трех часов утра у нея сделались судороги от холода, и, когда я ее растер, она лежала в каком-то оцепенении. Я испугался. Достав весла, я заставил ее грести, хотя она была так слаба, что с ней каждую минуту мог случиться обморок.

Настало утро, и мы долго искали глазами наш остров. Наконец мы увидали маленькую черную точку на горизонте, приблизительно в пятнадцати милях от нас. Я начал разсматривать море в бинокль. Далеко на юго-западе я заметил на воде темную линию, которая быстро приближалась.

— Попутный ветер! — вскричал я хриплым голосом.

Мод пыталась ответить, но не могла. Губы ея посинели от холода, глаза впали, но при всем том ея карие глаза мужественно глядели на меня!

Снова я принялся растирать ея руки и двигать ими вверх и вниз, пока она не оправилась настолько, что сама могла продолжать это упражнение. Затем я поставил ее на ноги и несмотря на то, что она упала бы, если б я ее не поддерживал, я заставил ее сделать несколько шагов по лодке, а затем вспрыгивать на скамейку и соскакивать с нея.

— О, вы мужественная женщина, — сказал я, увидев, что жизнь снова возвратилась к ней. — Вы знаете, что вы очень мужественны?

— Я никогда не была мужественной раньше. Это вы меня сделали такой.

— Я тоже не быль мужественными, пока не узнал вас.

Она бросила на меня быстрый взгляд, и снова я увидел в нем блестящия искорки и еще что-то… Но это продолжалось только один момент.

Поднялся попутный, свежий ветер, и лодка стала быстро нестись по волнам по направленно к острову. В половине четвертаго мы обогнули югозападный мыс. Мы не только были голодны, но и страдали от жажды до того, что наши губы засохли и потрескались. Ветер мало-по-малу совершеннo утих, и ночью наступила опять мертвая тишина. Я снова сел на весла, но греб слабо, очень слабо. В два часа ночи наша лодка ударилась о берег в нашем заливчике, и я вышел из нея, чтобы закрепить ее. Мод не могла устоять на ногах, и у меня не было силы вести ее. Я упал на песок вместе с ней и, когда пришел в себя, то взял ее под мышки и поволок ее по берегу к хижине.

На следующий день мы не работали. Мы спали до трех часов, по крайней мере я, ибо, когда я проснулся, Мод уже варила обед. Ея способность быстро возстановлять свои силы всегда поражала меня. Глядя на ея тонкую, хрупкую фигуру, трудно было бы поверить, что она до такой степени вынослива.

— Вы знаете, что я отправилась путешествовать в Японию для поправления здоровья? — сказала она, когда мы после обеда наслаждались отдыхом у костра. — У меня всегда было слабое здоровье, и доктора посоветовали мне отправиться в морское путетествие; я и выбрала самый длинный рейс…

— Вы и не подозревали, что вам при этом предстоит, — сказал я со смехом.

— Зато из этого испытания я выйду совершенно другой, и мое здоровье станет лучше, — ответила она; — и я надеюсь, что и я сама стану лучше. По крайней мере я буду гораздо лучше понимать жизнь.

Затем, когда короткий день приходил к концу, мы заговорили о слепоте Волка Ларсена. Она была совершенно необъяснима. И что она была серьезна, видно было уж по тому, что он сам сказал, что намеревается умереть на острове Старанiя. Если он, такой сильный человек и так любящий жизнь, собирался умирать, то было очевидно, что его безпокоило нечто большее, чем слепота. У него бывали страшныя головныя боли, и мы решили, что у него несомненно поражен мозг, и что во время припадков он переживает самыя жестокия боли.

Я заметил, что Мод относится к нему с всевозрастающим сочувствием, но за это я любил ее еще больше. К тому же в ея чувстве не было ложной сантиментальности. Она соглашалась с тем, что нам придется применить самыя радикальный меры, если мы хотим отсюда уехать, хотя и содрогалась при мысли, что мне придется когда-нибудь лишить его жизни, чтобы спасти свою собственную или, как она говорила, «наши собственныя».

Утром, после завтрака, мы принялись за работу. Я нашел в трюме легкий якорь, и мне удалось вытащить его на палубу и оттуда спустить в лодку. Захватив длинную веревку, я на веслах отплыл на середину бухты и бросил якорь в воду. Ветра не было, прилив был высокий и шхуна плавала на поверхности. Я отпустил канаты, прикреплявшие ее к берегу, потянул ее на середину бухты, и, так как маленький якорь не выдержал бы напора волн и ветра, то отдал также и большой якорь. После полудня я принялся за починку лебедки.

Я работал над нею три дня. Я был очень неважным механиком, и за три дня я сделал столько, сколько обыкновенный механик сделал бы в три часа. Я должен был сперва изучить ея устройство и открыть те простыя правила механики, который всякий мастер знает наизусть. К концу третьяго дня лебедка кое-как работала, но, конечно, много хуже, чем раньше.

Затем в течете полудня я поднял две верхния полумачты на борт и снова устроил ножницы. Ночь я спал на палубе, возле моей работы. Мод отказалась остаться одна на берегу и спала в кубрике. Волк Ларсен ходил вокруг нас, слушал, как я исправляю ворот и разговаривал со мною и Мод на безразличныя темы. О разрушении ножниц никто даже не упомянул, точно так же, как он не сказал ни слова о том, чтобы я оставил его судно в покое. Все же я боялся этого слепого, но чутко прислушивавшагося человека и никогда не подпускал его близко, когда работал.

Я спал под милыми моему сердцу ножницами, когда меня разбудил шум его шагов. Была ясная, звездная ночь, и я ясно различал его фигуру, когда он ходил по судну. Я вылез из-под одеял и в одних чулках безшумно следовал за ним. Он вооружился большим ножом и собирался перерезать тросы, которыми я связал ножницы.

— Я бы на вашем месте не стал этого делать, — сказал я спокойно.

Он услышал звук взводимаго курка и расхохотался.

— А, мое почтение, Гёмп! — сказал он — Я знал, что вы здесь. У меня тонкий слух.

— Это ложь, Волк Ларсен, — сказал я, попрежнему спокойно. — Но так как я только ищу случая убить вас, то пожалуйста перерезывайте веревки.

— У вас всегда есть случай, — насмешливо сказал он.

— Ну, перерезывайте! — угрожающе сказал я.

— Нет, пожалуй я вам не доставлю этого удовольствия, — сказал он со смехом, повернулся и пошел к корме.

— Нужно что-нибудь предпринять, Гёмфри, — сказала Мод на следующее утро, когда я разсказал ей об этом случае. — Если он будет свободно бродить по судну, то трудно сказать, что он может сделать. Он может потопить шхуну или поджечь ее. Вообще, он на все способен. Мы должны запереть его.

— Но как? Я ведь боюсь подойти к нему близко, а он знает, что пока он сопротивляется пассивно, у меня не хватит силы застрелит его.

— Но это необходимо сделать, — сказала она, — погодите-ка, дайте мне подумать.

— Есть один способ, — сказал я мрачно.

Она вопросительно взглянула на меня. Я взял дубинку, которою убивал котиков.

— Этим нельзя убить его, — сказал я. — И прежде чем он придет в себя, я крепко свяжу его по рукам и ногам.

Она вздохнула и отрицательно покачала готовой.

Нет. Надо как-нибудь сделать это, не прибегая к такому зверству. Подождем немного.

Но вскоре задача разрешилась сама. Утром, после нескольких опытов, я нашел, наконец, точку равновесия мачты и прикрепил канат несколько выше него. Мод помогла мне вертеть лебедку, которая потребовала от нас тем больших усилий, что была не в порядке. Работа шла чрезвычайно медленно и нам поминутно приходилось отдыхать. Час спустя все блоки уже были на самом верху, между тем, как мачта была еще по ту сторону борта; оказывалось, что «ножницы» были коротки, и мы только даром потратили время и труды. Прежде такое открытие привело бы меня в отчаяние, но теперь я был настолько уверен в своих силах, что уже не падал духом. Я знал, что на свете нет ничего невозможнаго, и что я найду выход из затруднения.

Пока я старался придумать что-нибудь, Волк Ларсен вышел на палубу. Мы тотчас же заметили в нем нечто необычное. Его движения были более нерешительны и слабы, чем обыкновенно. Он пошатывался на ногах. У юта он остановился, поднял руку к глазам с своим обычным жестом, как бы сметающим что-то с лица, сорвался вниз по ступенькам, но удержался на ногах и поплелся по палубе, качаясь и цепляясь руками за что попало. Возле «третьяго класса» он, наконец, как бы обрел равновесие, но затем вдруг ноги его словно подкосились, и он упал на палубу.

— Припадок, — шепнул я.

Мод утвердительно качнула головой и с участием взглянула на него.

Мы подошли к нему, но он, казалось, был без сознания и порывисто дышал. Она приподняла его голову, чтобы кровь отлила от нея и послала меня в каюту за подушкой, Я принес также одеяла и мы его уложили как можно удобнее. Я пощупал его пульс. Он был сильный и ровный и совершенно нормальный. Это изумило меня и показалось подозрительным.

— А что, если он притворяется? — спросил я, все еще держа его руку.

Мод покачала головой и с упреком взглянула на меня. Но в этот же момент рука его, как стальная, сжала мою руку. Я закричал диким голосом от страха, а он с злым и торжествующим выражением на лице обвил меня другой рукой и держал в своем ужасном объятии.

Он выпустил мою руку, но затем другой рукой быстро схватил сзади обе мои руки, так что я не мог пошевельнуться. Его свободная рука поднялась к моему горлу, и в тот же момент я почувствовал близость смерти, в ко­торой был виноват я сам, зачем я близко подошел к нему? Я чувствовал другия руки у моего горла — это Мод делала тщетныя усилия, чтобы оторвать его руку от моего горла. Увидев, — что ей не совладать с ним, она закричала, и этот крик больно отозвался в моей душе, ибо она напомнил мне крик женщин при гибели Мартинеца, — в нем было столько страха, безнадежности и отчаяния…

Мое лицо приходилось против его груди и поэтому я не мог ничего видеть, но я слышал, что Мод быстро побежала по палубе. Все случилось необычайно быстро. Я еще не успел потерять сознание, и поэтому мне показалось, что прошел безконечный период времени, прежде чем она прибежала назад. И в тот же момент я почувствовал, что он вдруг как-то осел подо мною. Дыхание вышло из его легких, его грудь опустилась под моей тяжестью и из его горла вырвался громкий стон. Рука, державшая мое горло, разжалась, и я вздохнул свободно. Она снова попыталась сдавить мне горло, но даже его огромная воля не могла победить охватившей его слабости. Он был близок к обмороку.

Мод была уж близко, когда его рука разжала мое горло. Я покатился на палубу, захлебываясь воздухом и моргая глазами от солнца. Мод стояла рядом. Она была бледна, но спокойна и в ея руках я увидел тяжелую дубинку, которой я убивал котиков. Но палка тотчас же выпала из ея рук, точно она вдруг обожгла ее, и мое сердце забилось от радости. Мод, действительно, была моей женой, моей самкой, борющейся вместе со мной и за меня, как боролась бы женщина пещернаго периода.

— Дорогая моя, — вскричал я, с трудом поднимаясь на ноги.

В следующий затем момент она очутилась в моих объятиях и судорожно рыдала на моем плече. Я взглянул на ея роскошные каштановые волосы, блестевшие на солнце и почувствовал, что она для меня дороже всех сокровищ в мире. Я наклонился и поцеловал ея волосы так нежно, что она даже не заметила этого.

Но вдруг я очнулся. В конце концов, ведь, естественно, что женщина плачет от облегчения в объятиях своего спасителя и покровителя. Если бы я был ея отцом или братом, то положение было бы то же самое. К тому же ни время, ни место не подходили для объяснения в любви. Я еще раз нежно поцеловал ея волосы и выпустил ее из своих объятий.

— На этот раз это настоящий припадок, — сказал я; — такой же, как тот, когда он ослеп. Он сперва притворился и этим накликал на себя припадок.

Мод уже снова поправляла его подушки.

— Нет, не оправляйте еще, — сказал я. — Надо воспользоваться его безпомощным состоянием и обезвредить его. С этого дня мы будем жить в каюте, а Волк Ларсен, в третьем классе.

Я схватил его под-мышки и потащил к трюму. Мод принесла веревку. Привязав его под мышки, я спустил его в трюм и с помощью Мод втащил его на нижнюю койку.

Но это еще было не все. В его каюте я взял наручники, которыми он сковывал непокорных матросов, вместо старых, неуклюжих железных кандалов. Таким образом мы оставили его в трюме связанным по рукам и ногам. В первый раз за много дней я вздохнул свободно. Я почувствовал странную легкость, когда вышел на палубу, точно какая-то тяжесть упала с моих плеч. Я чувствовал также, что мы с Мод стали как-будто ближе.