Глава 7

Кэти пробыла в Трашкросс-Грейндж пять недель: до Рождества. К тому времени ее лодыжка полностью вылечилась, а манеры значительно улучшились. В это время хозяйка часто навещала ее и начала свой план реформ, пытаясь поднять ее самоуважение с помощью красивой одежды и лести, которые она с готовностью принимала; так что вместо дикого дикаря без шапки, вскочившего в дом и бросившегося сжимать нас всех, затаив дыхание, из красивого черного пони села очень достойная особа с коричневыми локонами, ниспадающими из-под покрова пернатого бобра, и в длинном матерчатом халате, который она должна была поддерживать обеими руками, чтобы плыть. Хиндли сняла ее с лошади, восторженно воскликнув: «Да, Кэти, ты просто красавица! Я должен был почти не знали вас: вы теперь похожи на леди, и Изабеллу Линтон нельзя с ней сравнивать, не так ли, Фрэнсис? »У Изабеллы нет ее природных преимуществ, - ответила его жена, - но она должна быть осторожна и не одичать снова здесь. Эллен, помоги мисс Кэтрин с ее вещами - Постой, дорогая, ты распутаешь свои кудри - позволь мне развязать твою шляпу«.

Я сняла эту одежду, и она засияла под большим клетчатым шелковым платьем, белыми брюками и начищенными туфлями; и хотя ее глаза радостно сверкали, когда собаки прыгали, чтобы поприветствовать ее, она едва смела прикоснуться к ним, чтобы они не заискивали перед ее великолепными нарядами. Она нежно поцеловала меня: я весь был в муке, готовя рождественский пирог, и обнимать меня было бы нецелесообразно; а затем она оглянулась в поисках Хитклиффа. Мистер и миссис Эрншоу с тревогой наблюдали за их встречей; думая, что это позволит им в некоторой степени судить, какие у них были основания надеяться на успех в разлучении двух друзей.

Поначалу Хитклиффа было трудно обнаружить. Если до отсутствия Кэтрин он был небрежен и о нем не заботились, то с тех пор он стал в десять раз больше. Никто, кроме меня, даже не оказал ему любезности, назвав его грязным мальчиком и велев мыться раз в неделю; а дети его возраста редко получают естественное удовольствие от мыла и воды. Поэтому, не говоря уже о его одежде, видевшей три месяца службы в грязи и пыли, и о густых растрепанных волосах, поверхность его лица и рук была уныло затуманена. Он вполне мог спрятаться за скамейкой, увидев, как в дом входит такая умная, изящная девица, а не его грубый аналог, как он ожидал. - Разве Хитклиффа здесь нет? - потребовала она, снимая перчатки и показывая чудесно побелевшие от ничегонеделанья и пребывания дома пальцы.

- Хитклифф, вы можете выйти вперед, - воскликнул мистер Хиндли, наслаждаясь своим замешательством и радуясь, видя, каким грозным молодым негодяем ему придется представить себя. - Вы можете прийти и поприветствовать мисс Кэтрин, как и другие слуги.

Кэти, заметив прячущегося друга, бросилась обнимать его; она одарила его семью или восемь поцелуями в щеку за секунду, а затем остановилась, отстранилась и рассмеялась, воскликнув: «Почему, каким черным и сердитым ты выглядишь! И как... каким смешным и мрачным! Но это потому, что я привыкла к Эдгару и Изабелле Линтон. Ну, Хитклифф, ты меня забыл?»

У нее была некоторая причина задать этот вопрос, ибо стыд и гордость бросали двойную мрачность на его лицо и держали его неподвижным.

- Пожмите друг другу руки, Хитклифф, - снисходительно сказал мистер Эрншоу. «Однажды это разрешено».

«Не буду», - ответил мальчик, обретя наконец язык; «Я не потерплю, чтобы надо мной смеялись. Я не вынесу этого!»

И он бы вырвался из круга, но мисс Кэти снова схватила его.

«Я не хотела смеяться над тобой», сказала она; «Я не удержался: Хитклифф, пожми хотя бы руку! Чего ты дуешься? Просто ты странно выглядел. Если ты умоешься и причешешься, все будет в порядке: но ты такой грязный!»

Она озабоченно смотрела на смуглые пальцы, которые держала в своих руках, а также на свое платье; которое, как она боялась, не приобрело никакого приукрашивания от контакта с его.

- Тебе не нужно было меня трогать! - ответил он, проследив за ее взглядом и отдернув руку. «Я буду настолько грязным, насколько захочу: а мне нравится быть грязным, и я буду грязным».

С этими словами он бросился вперед головой из комнаты, среди веселья хозяина и хозяйки и к серьезному беспокойству Екатерины; который не мог понять, как ее замечания могли вызвать такое проявление плохого настроения.

Поиграв с новичком в горничную, поставив пироги в духовку и украсив дом и кухню большим огнем, как подобает сочельнику, я приготовилась сесть и развлечься пением колядок в одиночестве; несмотря на утверждения Джозефа о том, что он считает выбранные мною веселые мелодии ближайшими к песням. Он удалился для уединенной молитвы в своей комнате, а мистер и миссис Эрншоу привлекали внимание Мисси разными веселыми безделушками, купленными для нее, чтобы подарить маленьким Линтонам в знак признания их доброты. Они пригласили их провести следующее утро в Грозовом перевале, и приглашение было принято с одним условием: миссис Линтон просила, чтобы ее любимцев держали подальше от этого «непослушного ругающегося мальчика».

В этих обстоятельствах я оставался одиноким. Я почувствовал насыщенный аромат согревающих специй; и восхищался блестящей кухонной утварью, полированными часами, украшенными падубом, серебряными кружками, выставленными на подносе, готовым наполнить глинтвейном к ужину; и, прежде всего, безупречная чистота моей особой заботы - вымытый и хорошо подметенный пол. Я внутренне аплодировал каждому предмету, а потом вспомнил, как старый Эрншоу приходил, когда все было прибрано, называл меня невеждой и сунул мне в руку шиллинг, как рождественскую шкатулку; И это, естественно, побудило меня задуматься о нынешнем положении бедного парня, и от пения я передумал плакать. Однако вскоре мне пришло в голову, что было бы разумнее попытаться исправить некоторые его ошибки, чем лить слезы по ним: я встал и пошел во двор искать его. Он был недалеко; Я нашел его разглаживающим блестящую шерсть нового пони в конюшне и кормящим других животных, согласно обычаю.

«Поторопитесь, Хитклифф!» Я сказал: «На кухне так уютно, а Джозеф наверху. Поторопитесь, и позвольте мне одеть вас нарядно до того, как выйдет мисс Кэти, и тогда вы сможете сидеть вместе, открыв весь очаг в одиночестве, и долго болтать до сна».

Он продолжал выполнять свою задачу и ни разу не повернул ко мне головы.

- Пойдем, ты идешь? Я продолжил. - На каждого из вас найдется по небольшому пирогу, почти достаточно, и вам понадобится полчаса, чтобы надеть его.

Я подождал пять минут, но, не получив ответа, оставил его. Кэтрин ужинала со своим братом и невесткой: мы с Джозефом присоединились к нелюдимой трапезе, приправленной упреками с одной стороны и дерзостью с другой. Его торт и сыр всю ночь оставались на столе у ​​фей. Ему удалось продолжить работу до девяти часов, а затем, немой и мрачный, он направился в свою комнату. Кэти засиживалась допоздна, заказывая массу вещей для приема своих новых друзей: однажды она зашла на кухню, чтобы поговорить со своим старым; но он ушел, и она осталась только спросить, что с ним, и вернулась. Утром он встал рано; и, поскольку это был праздник, он перенес свое плохое настроение на болота; не появлялся снова, пока семья не ушла в церковь. Пост и размышления, казалось, привели его в лучшее настроение. Он побыл около меня некоторое время и, набравшись смелости, резко воскликнул: «Нелли, сделай меня приличным, я буду хорошим».

«Давно пора, Хитклифф», - сказал я; «Вы огорчили Кэтрин: я думаю, она очень сожалеет, что вернулась домой! Похоже, вы ей завидовали, потому что о ней думают больше, чем о вас».

Мысль о том, чтобы завидовать Кэтрин, была ему непонятна, но мысль о том, чтобы огорчить ее, он понимал достаточно ясно.

- Она сказала, что огорчена? - спросил он с очень серьезным видом.

- Она плакала, когда я сказал ей, что ты сегодня утром снова уехал.

«Ну, я плакал вчера вечером, - ответил он, - и у меня было больше причин плакать, чем у нее».

«Да: у тебя была причина лечь спать с гордым сердцем и пустым желудком, - сказал я. - Гордые люди порождают себе печальные печали. Но, если ты стыдишься своей обидчивости, ты должен попросить прощения, заметьте, когда она войдет. Ты должен подойти и предложить ее поцеловать, и сказать - ты лучше знаешь, что сказать; только сделай это от души, а не так, как если бы ты думал, что она своим парадным платьем превратилась в чужую. А теперь, хотя у меня есть ужин, чтобы приготовиться, я украду время, чтобы устроите вас так, чтобы Эдгар Линтон выглядел рядом с вами настоящей куклой: и он так и делает. Вы моложе, и все же, я буду связан, вы выше и в два раза шире в плечах, вы могли бы сбить его с ног в мгновение ока, разве вы не чувствуете, что можете?

Лицо Хитклиффа на мгновение прояснилось; затем снова стало пасмурно, и он вздохнул.

«Но, Нелли, если бы я сбил его с ног двадцать раз, это не сделало бы его менее красивым, а меня - более. Я бы хотел иметь светлые волосы и светлую кожу, чтобы я был так же одет и вёл себя так же хорошо и имел бы шанс стать таким же богатым, как он!»

«И кричал о маме на каждом шагу, - добавил я, - и дрожал, если деревенский парень замахивался на тебя кулаком, и просидел дома весь день под дождем. О, Хитклифф, ты проявляешь плохое настроение! Подойди к стеклу, и я покажу тебе, чего ты хочешь. Отметьте ли вы эти две линии между глазами; и эти густые брови, которые вместо того, чтобы подниматься дугой, опускаются посередине; и эту пару черных извергов, так глубоко зарытых, которые никогда смело не открывают своих окон, но прячутся, сверкая под ними, как дьявольские соглядатаи? Хотите и научитесь разглаживать угрюмые морщины, откровенно поднимать веки и превращать извергов в самоуверенных, невинных ангелов, ничего не подозревающих и не сомневающихся и всегда видящих друзей там, где они не уверены в врагах? за что оно страдает».

«Другими словами, я должен пожелать огромных голубых глаз и ровного лба Эдгара Линтона», - ответил он. - Да, но это им не поможет.

«Доброе сердце поможет тебе сделать красивое лицо, мой мальчик, - продолжал я, - если бы ты был обычным черным; а плохое превратит самого красивого в нечто худшее, чем уродливое. А теперь, когда мы закончили мыться, причесываться и дуться, скажи мне, не считаешь ли ты себя довольно красивым? Я скажу тебе, что ты достоин роли переодетого принца. Кто знает, но твой отец был императором Китая, а твоя мать - индийской королевой, каждый из них они смогли скупить за одну неделю Грозовой перевал и Трашкросс-Грейндж вместе, а вас похитили злые моряки и привезли в Англию. На вашем месте я бы имел высокие представления о своем происхождении, и мысли о том, кем я был, должны придать мне смелости и достоинства, чтобы выдержать притеснения маленького фермера!

Так что я болтал дальше; и Хитклифф постепенно перестал хмуриться и стал выглядеть вполне приятно, когда внезапно наш разговор был прерван грохотом, доносившимся по дороге и входившим во двор. Он подбежал к окну, а я к двери, как раз вовремя, чтобы увидеть, как два Линтона выходят из семейной кареты, закутанные в плащи и меха, а Эрншоу слезают с лошадей: зимой они часто ездили в церковь. Кэтрин взяла за руку каждого из детей, привела их в дом и поставила перед огнем, отчего их белые лица быстро окрасились краской.

Я уговаривал моего спутника поторопиться и проявить свое любезное юмор, и он охотно повиновался; но на беду, когда он открыл дверь, ведущую из кухни с одной стороны, Хиндли открыл ее с другой. Они встретились, и хозяин, раздраженный тем, что он чист и весел, или, возможно, желая сдержать обещание, данное миссис Линтон, оттолкнул его внезапным толчком и сердито велел Джозефу «не пускать этого парня в комнату, отослать его на чердак, пока не закончится ужин. Он будет совать пальцы в пироги и украсть фрукты, если его оставить наедине с ними на минутку».

-- Нет-с, -- не удержался я от ответа, -- он ни к чему не притронется, не он; и я полагаю, что ему тоже придется получить свою долю лакомств, как и нам.

- Он получит свою долю моей руки, если я застану его внизу до темноты, - крикнул Хиндли. «Прочь, бродяга! Что! Ты пытаешься сделать фат, не так ли? Подожди, пока я доберусь до этих изящных локонов - посмотрим, не потяну ли я их еще немного!»

- Они уже достаточно длинные, - заметил мастер Линтон, выглядывая из дверного проема; «Интересно, от них у него голова не болит, у него словно грива у жеребенка на глазах!»

Он отважился на это замечание без всякого намерения оскорбить; но жестокий характер Хитклиффа не был готов терпеть видимость дерзости со стороны того, кого он, казалось, даже тогда ненавидел как соперника. Он схватил супницу с горячим яблочным соусом, первое, что попалось ему под руку, и обрушил ее на лицо и шею говорящего; который тут же начал плач, который заставил Изабеллу и Кэтрин спешить к месту. Мистер Эрншоу прямо схватил преступника и доставил его в свою комнату; где, несомненно, он применил жесткое лекарство, чтобы охладить приступ страсти, поскольку выглядел красным и задыхающимся. Я взял тряпку и довольно злобно вытер нос и рот Эдгара, утверждая, что это послужило ему оправданием за вмешательство. Его сестра начала плакать, собираясь домой, а Кэти стояла рядом, смущенная, краснея за все.

- Тебе не следовало с ним разговаривать! она упрекала Мастера Линтона. «Он был в плохом настроении, а теперь ты испортил свой визит; и его будут высечь: я ненавижу, когда его порят! Я не могу есть свой обед. Почему ты говорил с ним, Эдгар?»

- Не я, - всхлипнул юноша, вырываясь из моих рук и заканчивая остаток очищения батистовым носовым платком. - Я обещала маме, что не скажу ему ни слова, и не сказала.

- Ну, не плачь, - презрительно ответила Кэтрин; «Тебя не убили. Не причиняй больше вреда; мой брат идет: замолчи! Тише, Изабелла! Кто-нибудь тебя обидел?»

«Там, там, дети, на свои места!» - ворвался Хиндли. - Эта скотина меня здорово согрела. В следующий раз, мастер Эдгар, возьмите закон в свои кулаки - это вызовет у вас аппетит!

Маленькая компания обрела невозмутимость при виде ароматного пиршества. После поездки они проголодались, и их легко утешить, поскольку никакого реального вреда с ними не произошло. Мистер Эрншоу нарезал обильные тарелки, а хозяйка веселила их оживленной беседой. Я ждал за ее стулом, и мне было больно видеть, как Кэтрин с сухими глазами и равнодушным видом начала разрезать перед ней гусиное крыло. «Бесчувственный ребенок», - подумал я про себя; «Как легко она игнорирует проблемы своего старого товарища по играм. Я не мог себе представить, что она настолько эгоистична». Она поднесла к губам набитый рот, потом снова отложила: щеки ее покраснели, и слезы полились по ним. Она уронила вилку на пол и поспешно нырнула под ткань, чтобы скрыть свои эмоции. Я недолго называл ее бесчувственной; поскольку я заметил, что она провела в чистилище весь день и устала искать возможность выбраться одной или нанести визит Хитклиффу, которого запер хозяин: как я обнаружил, пытаясь представить ему личный набор съестных припасов.

Вечером у нас были танцы. Кэти умоляла его освободить тогда, поскольку у Изабеллы Линтон не было партнера: ее мольбы были тщетны, и я был назначен восполнить недостаток. В азарте упражнения мы избавились от всей уныния, и наше удовольствие увеличилось прибытием оркестра Гиммертона, набравшего пятнадцать человек: труба, тромбон, кларнеты, фаготы, валторны и бас-скрипка, не считая певцов. Они ходят по всем респектабельным домам и каждое Рождество получают пожертвования, и мы сочли за великое удовольствие услышать их. После того, как были спеты обычные колядки, мы положили их на песни и ликующие песни. Миссис Эрншоу любила музыку, и поэтому они дали нам ее вдоволь.

Кэтрин это тоже понравилось, но она сказала, что наверху это звучит приятнее всего, и она поднялась в темноте: я последовал за ней. Они закрыли дверь дома внизу, даже не заметив нашего отсутствия, настолько там было полно людей. Она не остановилась наверху лестницы, а поднялась дальше, на чердак, где был заточен Хитклифф, и позвала его. Он некоторое время упорно уклонялся от ответа: она упорствовала и наконец уговорила его общаться с ней через доски. Я позволял бедняжкам беспрепятственно разговаривать, пока не решил, что песни вот-вот прекратятся и певцы начнут немного освежаться; тогда я взобрался по лестнице, чтобы предупредить ее. Вместо того, чтобы найти ее снаружи, я услышал ее голос внутри. Маленькая обезьянка пробралась через окно одного чердака, по крыше, в окно другого, и мне с величайшим трудом удалось выманить ее обратно. Когда она все-таки пришла, с ней пришел Хитклифф, и она настояла, чтобы я отвел его на кухню, как мой товарищ-слуга пошел к соседу, чтобы уберечься от звука нашего «дьявольского псалома», как ему нравилось это называть. Я сказал им, что ни в коем случае не намерен поощрять их проделки, но, поскольку заключенный ни разу не прерывал пост со вчерашнего обеда, я один раз подмигнул ему, когда он обманул мистера Хиндли. Он спустился: я поставил ему табуретку у огня и предложил ему множество хороших вещей; но он был болен и мало мог есть, и мои попытки развлечь его были отброшены. Он оперся локтями на колени и подбородком на руки и оставался погруженным в немую медитацию. Когда я спросил, о чем он думает, он серьезно ответил: «Я пытаюсь решить, как мне вернуть долг Хиндли. Меня не волнует, как долго я буду ждать, если только я смогу сделать это наконец. Надеюсь, он не умрет раньше меня!»

«Как стыдно, Хитклифф!» - сказал я. - Бог должен наказывать злых людей, нам следует научиться прощать.

«Нет, Бог не получит такого удовлетворения, как я», - ответил он. «Я бы только хотел знать лучший способ! Оставь меня в покое, и я все распланирую: пока я думаю об этом, я не чувствую боли».

Но, мистер Локвуд, я забыл, что эти сказки вас не отвлекут. Я досадую, как мне могло сниться, что я буду болтать с такой скоростью; и твоя каша холодная, и ты киваешь спать! Я мог бы рассказать историю Хитклиффа, все, что вам нужно услышать, в полудюжине слов.

* * * * *

Прервав себя таким образом, экономка поднялась и отложила шитье; но я чувствовал себя неспособным отойти от очага и был далек от того, чтобы кивнуть. «Сидите спокойно, миссис Дин», - крикнул я; «Посидите еще полчаса. Вы правильно сделали, что рассказали эту историю неторопливо. Это метод, который мне нравится; и вы должны закончить ее в том же стиле. Меня интересует каждый персонаж, которого вы упомянули, более или менее».

- Часы бьют одиннадцать, сэр.

«Неважно, я не привык ложиться спать в долгие часы. Раз-два достаточно рано для человека, который лежит до десяти».

«Не следует лгать до десяти. Самый расцвет утра уже прошел задолго до этого времени. Человек, не сделавший к десяти часам половины своей дневной работы, рискует оставить вторую половину невыполненной».

«Тем не менее, миссис Дин, сядьте на свое место, потому что завтра я намерен продлить ночь до полудня. Я предсказываю себе, по крайней мере, упорную простуду».

«Надеюсь, что нет, сэр. Что ж, вы должны позволить мне перепрыгнуть через три года; за это время миссис Эрншоу...»

«Нет, нет, я ничего подобного не допущу! Знакомо ли вам такое душевное состояние, при котором, если бы вы сидели один и кошка перед вами вылизывала на ковре своего котенка, вы бы так пристально наблюдали за операцией, что пренебрежение котом одним ухом серьезно вывело бы вас из себя?»

- Я бы сказал, ужасно ленивое настроение.

«Напротив, утомительно активный. В настоящее время он мой; и поэтому продолжаю подробно. Я чувствую, что люди в этих регионах приобретают по сравнению с людьми в городах то же значение, которое паук в темнице имеет для паука в коттедже для различных обитателей; и все же углубленное притяжение не полностью связано с положением наблюдателя. Они действительно живут более серьезно, больше сами по себе и меньше поверхностными, переменами и легкомысленными внешними вещами. Я мог бы Вообразить себе, что любовь на всю жизнь здесь почти возможна, а я был закоренелым неверующим в любую любовь, длившуюся целый год. Одно состояние похоже на то, чтобы посадить голодного человека на одно блюдо, на котором он может сосредоточить весь свой аппетит и отдать ему должное, а другое - на то, чтобы представить его к столу, накрытому французскими поварами: он, возможно, может извлечь столько же удовольствия из целого, но каждая часть - всего лишь атом в его отношении и памяти.

- О, здесь мы такие же, как и везде, если вы нас познакомите, - заметила миссис Дин, несколько озадаченная моей речью.

«Извините», - ответил я; «Вы, мой добрый друг, являетесь ярким доказательством против этого утверждения. За исключением нескольких провинциальных высказываний, не имеющих большого значения, в вас нет никаких признаков манер, которые я привык считать свойственными вашему классу. Я уверен, что вы думали гораздо больше, чем думает большинство слуг. Вы были вынуждены развивать свои мыслительные способности из-за отсутствия поводов растратить свою жизнь на глупые пустяки».

Миссис Дин рассмеялась.

«Я определенно считаю себя человеком устойчивым и разумным», - сказала она; «Не совсем потому, что я жил среди холмов и видел одну группу лиц и одну серию действий из конца года в конец года; но я подвергся жесткой дисциплине, которая научила меня мудрости; и затем я прочитал больше, чем вы могли бы себе представить, мистер Локвуд. Вы не могли бы открыть в этой библиотеке книгу, в которую я не заглянул и не извлек из нее что-нибудь: если только это не тот диапазон греческого, латинского и французского языков; и те, которые я знаю друг от друга: это все, что вы можете ожидать от дочери бедняка. Однако, если я хочу следовать своей истории в духе истинной сплетни, мне лучше продолжить и вместо того, чтобы прыгать на три года, я удовлетворюсь переходом к следующему лету - лету 1778 года, то есть почти двадцать три года назад.