Глава 22
Лето подходило к концу, и наступала ранняя осень: Михаиловы дни уже прошли, но урожай в том году был поздним, и несколько наших полей всё ещё оставались неубранными. Мистер Линтон и его дочь часто выходили среди жнецов; при переносе последних снопов они оставались до сумерек, и так как вечер оказался холодным и сырым, мой хозяин простудился и его заболевание упрямо осело на лёгких, из-за чего он был не выходил из дому всю зиму, почти без перерыва.
Бедная Кэти, испуганная своей маленькой романтической историей, была значительно грустнее и скучнее после её окончания; а её отец настаивал на том, чтобы она меньше читала и больше занималась физическими упражнениями. Её отца больше не было рядом; я считал своим долгом по возможности восполнить это отсутствие своим обществом: неэффективная замена, потому что я мог уделять всего два или три часа из множества своих дневных занятий, чтобы следовать за ней, и тогда моё общество было явно менее желанным, чем его.
В один октябрьский день, или в начале ноября - свежий, влажный день, когда дерн и дорожки шуршали от мокрых, увядших листьев, а холодное голубое небо было наполовину скрыто облаками - темно-серые потоки, быстро поднимавшиеся с запада и предвещавшие обильный дождь - я попросил мою юную даму отказаться от прогулки, потому что был уверен в ливнях.
Она отказалась; и я нехотя надел плащ и взял зонт, чтобы сопровождать её на прогулке до конца парка: формальной прогулке, которую она обычно предпочитала в унылом настроении - а оно у неё неизменно было, когда мистер
Эдгар был хуже обычного, что никогда не было известно из его признания, но угадывалось как ею, так и мной по его возросшей молчаливости и печальному выражению лица.
Она шла с грустью: теперь уже не было ни бега, ни прыжков, хотя холодный ветер вполне мог бы склонить её к гонке.
И часто, краем глаза, я замечал, как она поднимает руку и стряхивает что-то со своей щеки.
Я осматривался в поисках способа отвлечь её мысли.
С одной стороны дороги возвышался высокий, неровный склон, где лещины и корявые дубы, с наполовину оголенными корнями, держались неуверенно: почва была слишком рыхлой для последних; и сильные ветры повалили некоторые почти горизонтально.
Летом мисс Кэтрин любила взбираться по этим стволам и сидеть на ветвях, раскачиваясь на двадцати футах над землей; а я, радующийся её ловкости и лёгкому, детскому сердцу, всё же считал правильным ругать её каждый раз, когда видел на такой высоте, но так, чтобы она знала, что нет необходимости спускаться.
От ужина до чая она лежала в колыбели, качаемой ветерком, ничего не делая, кроме как напевая старые песни - мои детские сказания - про себя или наблюдая за птицами, соседями по владению, которые кормили и подбадривали своих птенцов к полёту; или прижимаясь с закрытыми глазами, наполовину думая, наполовину мечтая, счастливее, чем можно выразить словами.
«Смотри, мисс!» - воскликнула я, показывая на уголок под корнями одного изогнутого дерева. «Зима ещё не наступила. Там, наверху, маленький цветок, последний бутон из множества пролесков, которые в июле окутали эти травяные ступени лиловым туманом. Поднимешься туда и сорвёшь его, чтобы показать папе?»
Кэти долго смотрела на одинокий цветок, дрожащий в своей земной укрытии, и наконец ответила: «Нет, я его не трону; но он выглядит печально, не так ли, Эллен?»
«Да», - заметил я, - «так же голодны и без денег, как и ты: твои щеки бледны; давай возьмёмся за руки и побежим. Ты так низко, что я, пожалуй, смогу идти в ногу с тобой».
«Нет», - повторила она и продолжила неторопливо идти, останавливаясь время от времени, чтобы поразмышлять над куском мха или пучком побелевшей травы, или грибом, распространяющим свой ярко-оранжевый цвет среди куч коричневой листвы; и время от времени её рука поднималась к отвёрнутому лицу.
«Кэтрин, почему ты плачешь, дорогая?» - спросил я, подойдя и положив руку ей на плечо. «Ты не должна плакать только потому, что у папы простуда; будь благодарна, что это ничего серьёзного».
Теперь она больше не сдерживала слёз; её дыхание было прервано рыданиями.
«О, это будет что-то гораздо хуже», - сказала она. «И что я буду делать, когда папа и вы оставите меня, и я останусь одна? Я не могу забыть ваши слова, Эллен; они всегда у меня в ушах. Как изменится жизнь, как унылым станет мир, когда папа и вы умрете».
«Никто не может сказать, не умрешь ли ты раньше нас», - ответила я. «Нельзя предвосхищать злое. Будем надеяться, что впереди у нас годы и годы, прежде чем кто-нибудь из нас уйдет: господин ещё молод, а я сильна и мне едва сорок пять. Моя мать прожила до восьмидесяти, веселая дама до конца. И предположим, что мистера Линтона пощадит судьба, и он доживет до шестидесяти - это будет больше лет, чем ты сосчитала, мисс. И разве не глупо оплакивать беду за двадцать лет вперед?»
«Но тетя Изабелла была моложе папы», - заметила она, с робкой надеждой глядя вверх, чтобы найти утешение.
- Тетя Изабелла не имела тебя и меня, чтобы заботиться о ней, - ответила я. - Она была не так счастлива, как Мастер: у неё не было столько причин жить. Всё, что тебе нужно делать, - это хорошо присматривать за своим отцом и радовать его своим весёлым видом; и избегать причинять ему тревогу по какому-либо поводу: помни об этом, Кэти! Я не стану скрывать, что ты могла бы убить его, если бы была буйной и безрассудной, и питала бы глупую, причудливую привязанность к сыну человека, который был бы рад видеть его в могиле; и позволила бы ему увидеть, что ты тревожишься о разлуке, которую он счёл целесообразной.
«Я ни о чем на свете не беспокоюсь, кроме болезни папы», - ответила моя спутница. «Мне ничто не важно по сравнению с папой. И я никогда - никогда - о, никогда, пока я в своем рассудке, не совершу поступок и не скажу слово, чтобы его огорчить. Я люблю его больше, чем себя, Эллен; и я знаю это по следующему: я молюсь каждую ночь, чтобы жить после него; потому что я предпочла бы быть несчастной, чем чтобы он был несчастен: это доказывает, что я люблю его больше себя».
«Хорошие слова», - ответила я. «Но дела тоже должны это подтверждать; и после того как он выздоровеет, помни, чтобы не забывать решений, принятых в час страха».
Как мы говорили, мы подошли к двери, которая выходила на дорогу; и моя юная леди, снова озаренная солнцем, взобралась и уселась на вершину стены, протянувшись, чтобы собрать несколько ягод шиповника, которые зацвели алым на верхних ветвях диких роз, затеняющих обочину дороги: нижние плоды исчезли, но до верхних могли дотянуться только птицы, кроме как с нынешнего места Кэти.
При попытке дотянуться до них её шляпа упала; а так как дверь была заперта, она предложила спуститься, чтобы её подобрать.
Я попросил её быть осторожной, чтобы она не упала, и она ловко скрылась из виду.
Но возвращение оказалось не таким простым: камни были гладкими и аккуратно склеены, а кусты роз и заблудшие ежевичные ветви не могли помочь в повторном подъеме.
Я, как дурак, не вспомнил об этом, пока не услышал её смех и восклицания - «Эллен!»
тебе придётся взять ключ, иначе мне придётся бежать в ложу носильщика.
Я не могу взобраться на валы с этой стороны!»
«Оставайся на месте», - ответил я; «У меня в кармане связка ключей: возможно, мне удастся его открыть; если нет - пойду.»
Кэтрин развлекалась, танцуя туда-сюда у двери, пока я пробовал все большие ключи подряд. Я нажал последний ключ и понял, что ни один не подойдёт; поэтому, повторяя своё желание, чтобы она осталась там, я уже собирался поспешить домой как можно быстрее, когда меня остановил приближающийся звук. Это был рысь лошади; Танец Кэти тоже остановился.
«Кто это?» Я прошептал.
«Эллен, я бы хотел, чтобы ты открыла дверь», - с тревогой ответила моя спутница.
«О, мисс Линтон!» - вскрикнул глубокий голос (всадника), - «Рад встрече с вами. Не спешите входить, ибо я хочу задать вопрос и получить объяснение.»
«Я не буду с вами говорить, мистер Хитклифф», - ответила Кэтрин. «Папа говорит, что вы злой человек и ненавидите и его, и меня; и Эллен говорит то же самое.»
«Это не имеет значения», - сказал Хитклифф.
(Он был тем самым.) «Я, полагаю, не ненавижу своего сына; и именно о нём я прошу вашего внимания.
Да; у вас есть повод краснеть.
Два или три месяца назад вы не писали Линтону?
Флиртовали в шутку, да?
Вы оба заслужили бы за это порку!
Особенно вы, старшая; и менее чувствительная, как выяснилось.
У меня есть ваши письма, и если вы будете дерзить, я отправлю их вашему отцу.
Полагаю, вы устали от забавы и бросили это, не так ли?
Ну, вы вместе с Линтоном упали с этим в Трясину Отчаяния.
Он был серьёзным: по-настоящему влюблен.
Клянусь, он умирает из-за вас; разрывает своё сердце вашей непостоянностью: не образно, а на самом деле.
Хотя Гэртон делает из него посмешище уже шесть недель, а я принимала более серьёзные меры и пыталась напугать его, чтобы он избавился от своей глупости, он ухудшается с каждым днём; и он будет под землёй до лета, если вы его не исцелите!
- Как вы можете так вопиюще лгать бедному ребёнку? - закричала я изнутри. - Прошу, поезжайте дальше! Как вы можете сознательно выдумывать такие жалкие вымыслы? Мисс Кэти, я выбью замок камнем: вы не поверите этой отвратительной ерунде. Вы сами чувствуете, что невозможно, чтобы человек умер от любви к незнакомцу.
«Я не знал, что тут есть подслушивающие», - пробормотал разоблачённый злодей. «Достойная миссис Дин, вы мне нравитесь, но мне не нравится ваша двуличность», - добавил он вслух. «Как же вы могли так явно лгать, утверждая, что я ненавижу «бедного ребёнка»? И придумывать страшилки, чтобы напугать её от моего порога? Кэтрин Линтон (само имя греет меня), моя милая девушка, я не буду дома всю эту неделю; сходи и посмотри, говорил ли я неправду: сделай это, милашка! Только представь себе, что на моём месте был бы твой отец, а на твоём - Линтон; тогда подумай, как бы ты ценила своего невнимательного возлюбленного, если бы он и шага не сделал, чтобы утешить тебя, когда сам твой отец умолял его; и не совершай, из чистой глупости, ту же ошибку. Клянусь, ради своего спасения, он уйдёт в могилу, и только ты можешь его спасти!»
Замок поддался, и я вышел.
«Клянусь, Линтон умирает», - снова повторил Хитклифф, пристально глядя на меня. «А горе и разочарование ускоряют его смерть. Нелли, если ты не отпустишь её, можешь пойти сама. Но я не вернусь до следующей недели, и, думаю, твой хозяин сам едва ли станет возражать против того, чтобы она навещала свою кузину».
- Войдите, - сказала я, беря Кэти за руку и наполовину заставляя её войти; ведь она задержалась, с тревожными глазами разглядывая черты говорящего, слишком строгого, чтобы выразить свою внутреннюю лживость.
Он подвел лошадь ближе и, наклонившись, наблюдал -
«Мисс Кэтрин, я признаюсь вам, что у меня мало терпения к Линтону; а у Гаретона и Джозефа его еще меньше. Я признаю, что он окружён суровыми людьми. Ему не хватает как любви, так и доброты; и добрые слова от вас были бы для него лучшим лекарством. Не обращайте внимания на жестокие предупреждения миссис Дин; будьте великодушны и постарайтесь увидеть его. Он мечтает о вас день и ночь и не может поверить, что вы его ненавидите, так как вы ни пишете, ни звоните ему.»
Я закрыл дверь и подкрутил камень, чтобы ослабленный замок удерживал её; раскрывая свой зонт, я подвёл под него мою подопечную: дождь начал проливаться сквозь стонущие ветви деревьев и предупреждал нас избегать промедления. Наша спешка не позволила нам обсуждать встречу с Хитклиффом, пока мы стремились к дому; но я инстинктивно понимал, что сердце Кэтрин теперь окутано двойной тьмой. Её черты были так печальны, что казались чужими: она явно считала услышанное каждой слышанной ею слог правдой.
Хозяин отправился отдыхать до нашего прихода. Кэти прокралась в его комнату, чтобы узнать, как он; он уже заснул. Она вернулась и попросила меня посидеть с ней в библиотеке. Мы вместе пили чай; а потом она легла на коврик и сказала мне не разговаривать, потому что была устала. Я взял книгу и делал вид, что читаю. Как только она подумала, что я поглощен своим занятием, она снова начала тихо плакать: похоже, в данный момент это было её любимое занятие. Я позволил ей немного этим насладиться; затем я стал делать ей замечания: насмехаясь и высмеивая все утверждения мистера Хитклиффа о его сыне, как будто я был уверен, что она согласится. Ах! У меня не было таланта, чтобы противодействовать эффекту, который произвёл его рассказ: это было именно то, чего он и хотел.
«Ты, возможно, права, Эллен, - ответила она, - но я никогда не буду чувствовать себя спокойно, пока не узнаю. И я должна сказать Линтону, что это не моя вина, что я не пишу, и убедить его, что я не собираюсь меняться.»
Какая польза от злости и протестов против её глупой доверчивости? В тот вечер мы расстались враждебно; но на следующий день я уже шла по дороге в Хтоновку рядом с пони моей своевольной молодой госпожи. Я не могла выдержать, чтобы видеть её печаль: видеть её бледное, унылое лицо и тяжёлые глаза; и я уступила, в слабой надежде, что сам Линтон мог бы показать, по своему приёму нас, насколько мало из этой истории основано на фактах.