Глава 27
Семь дней пролета́ли незаметно, каждый из них отмечался стремительными изменениями состояния Эдгара Линтона.
Разрушения, которые за месяцы навредили прежде, теперь повторялись с наступлением каждого часа.
Кэтрин мы всё-таки хотели бы обмануть; но её собственный живой дух отказывался вводить её в заблуждение: он тайно предчувствовал и размышлял о ужасной вероятности, постепенно превращавшейся в реальность.
Она не имела сил упомянуть о своей поездке, когда наступил четверг; я упомянул об этом за неё и получил разрешение вывести её на улицу: ведь библиотека, где её отец останавливался каждый день на короткое время - краткий период, который он мог вытерпеть сидя - и его комната, стали её всем миром.
Она жалела каждую минуту, когда не была наклонившейся над его подушкой или не сидела рядом с ним.
Её лицо побледнело от бессонницы и горя, и мой хозяин с радостью отпустил её к тому, что он сам себе льстил, что будет счастливой переменой обстановки и общества; находя утешение в надежде, что теперь её не оставят совсем одну после его смерти.
Он имел твёрдую идею, как я догадался по нескольким замечаниям, которые он выпускал, что, поскольку его племянник походил на него внешне, он будет походить на него и умом; ведь письма Линтона практически не давали признаков его дефектного характера. И я, из-за простительной слабости, воздержался от исправления ошибки; спрашивая себя, какая польза будет в том, чтобы тревожить его последние минуты информацией, которой он не имел ни силы, ни возможности воспользоваться.
Мы отложили нашу экскурсию до полудня; золотое августовское полуденное время: каждый вдох с холмов был так полон жизни, что казалось, кто бы его ни вдыхал, хоть и умирающий, мог бы ожить. Лицо Кэтрин было словно пейзаж - тени и солнечные лучи быстро мелькали на нём; но тени оставались дольше, а солнце было более мимолётным; и её бедное маленькое сердце упрекало себя даже за это мимолётное забвение своих забот.
Мы заметили, что Линтон наблюдает с того же места, которое он выбрал раньше. Моя юная госпожа села с лошади и сказала мне, что, раз она решила остаться совсем ненадолго, мне лучше держать пони и остаться в седле; но я не согласился: я не хотел рисковать потерять из виду возложенную на меня ответственность ни на минуту, поэтому мы вместе поднялись по склону вересковой горы. Мастер Хитклифф встретил нас с большим оживлением в этот раз: правда, не с оживлением весёлого настроения и не радости; оно казалось скорее страхом.
- Уже поздно! - сказал он, говоря коротко и с трудом. - Не слишком ли болен твой отец? Я думал, ты не придёшь.
- Почему ты не можешь быть откровенным? - воскликнула Кэтрин, проглатывая приветствие. - Почему ты не скажешь прямо, что я тебе не нужна? Странно, Линтон, что второй раз ты привёл меня сюда специально, по-видимому, чтобы обидеть нас обоих, и при этом без всякой иной причины!
Линтон вздрогнул и взглянул на неё, наполовину умоляя, наполовину стыдясь; но терпения его кузины было недостаточно, чтобы выносить это загадочное поведение.
«Мой отец очень болен, - сказала она, - и почему меня зовут от его постели? Почему вы не послали за тем, чтобы освободить меня от моего обещания, когда хотели, чтобы я его не держала? Давай! Я хочу объяснения: игры и пустяки полностью изгнаны из моего сознания; и я не могу теперь служить вашим притворствам!»
«Мои притворства!» - пробормотал он; «что это такое? Ради всего святого, Кэтрин, не смотри так сердито! Презирать меня сколько угодно; я ничтожный, трусливый негодяй: меня нельзя презирать слишком сильно; но я слишком подлый для вашего гнева. Ненавидьте моего отца и пожалейте меня для презрения.»
«Чепуха!» - воскликнула Кетрин в гневе. «Глупый, смешной мальчишка! И вот! он дрожит, как будто я действительно собираюсь его тронуть! Тебе не нужно заслуживать презрение, Линтон: любой даст его тебе добровольно. Убирайся! Я вернусь домой: это глупо тащить тебя с камина и притворяться - в чем мы притворяемся? Отпусти мой сарафан! Если бы я пожалела тебя за то, что ты плачешь и выглядишь так испуганно, ты должен был бы отвергнуть такую жалость. Эллен, скажи ему, насколько постыдно такое поведение. Встань и не унижай себя, превращаясь в ничтожного рептилия - не делай этого!»
С лицом, залитым слезами, и выражением агонии, Линтон бросил своё безвольное тело на землю: казалось, его охватила невыразимая дрожь ужаса.
«Ох!» - всхлипнул он, - «я не могу это вынести! Кэтрин, Кэтрин, я тоже предатель, и я не смею тебе сказать! Но оставь меня, и меня убьют! Дорогая Кэтрин, моя жизнь в твоих руках: и ты сказала, что любила меня, а если любила, это не повредит тебе. Ты не уйдешь тогда? Добрая, милая, хорошая Кэтрин! И, возможно, ты согласишься - и он даст мне умереть с тобой!»
Моя юная леди, увидев его сильную муку, наклонилась, чтобы поднять его. Старое чувство снисходительной нежности преодолело её раздражение, и она была глубоко тронута и встревожена.
«Согласиться на что?» - спросила она. «Остаться! Скажи мне смысл этих странных слов, и я соглашусь. Ты противоречишь сам себе и отвлекаешь меня! Будь спокоен и откровенен и сразу признайся во всём, что волнует твоё сердце. Ты не причинял бы мне вреда, Линтон, не так ли? Ты не позволил бы ни одному врагу навредить мне, если мог бы это предотвратить? Я поверю, что ты трус для себя, но не трусливый предатель своего лучшего друга.»
«Но отец пригрозил мне», - задыхаясь, выдохнул мальчик, сжимая свои истощённые пальцы, - «и я его боюсь - я его боюсь! Я не смею сказать!»
«О, ну и что же!» - сказала Кэтрин с пренебрежительной жалостью, - «храни свой секрет: я не трус. Спасай себя: я не боюсь!»
Её великодушие вызвало у него слёзы: он дико плакал, целуя её поддерживающие руки, и всё же не мог набраться смелости, чтобы высказаться. Я размышлял, в чём может быть тайна, и решил, что Кэтрин никогда не должна страдать, извлекая пользу для него или кого-либо ещё, по моей доброй воле; когда, услышав шорох среди вереска, я поднял взгляд и увидел мистера Хитклиффа почти рядом с нами, спускающегося с Холмов. Он не бросил взгляда на моих спутников, хотя они были достаточно близко, чтобы слышать всхлипывания Линтона; но, приветствуя меня почти сердечным тоном, который он не проявлял к другим, и в искренность которого я не мог не сомневаться, он сказал-
«Приятно видеть тебя так близко к моему дому, Нелли. Как у тебя дела в Грейндже? Расскажи нам. Слухи ходят,» добавил он более тихим тоном, «что Эдгар Линтон при смерти: возможно, они преувеличивают его болезнь?»
«Нет; мой хозяин умирает, - ответил я. - Это действительно так. Грустная вещь для всех нас, но благословение для него!»
«Как ты думаешь, сколько ему осталось?» - спросил он.
«Не знаю», - сказал я.
«Потому что, - продолжал он, глядя на двух молодых людей, застывших под его взглядом - Линтон казался таким, будто не смеет пошевелиться или поднять голову, а Кэтрин не могла двигаться из-за него, - потому что тот парень там, похоже, решил меня обыграть; и я бы хотел, чтобы его дядя поторопился и ушёл раньше него! Алло! Долго ли этот щенок играет в эту игру? Я давал ему несколько уроков по плаксивости. Он обычно достаточно живо общается с мисс Линтон?»
«Живо? Нет - он показывал величайшее беспокойство, - ответил я. - Судя по нему, я бы сказал, что вместо того, чтобы бродить с возлюбленной по холмам, ему следует быть в постели под заботливым оком врача.»
«Он будет, через день или два», пробормотал Хитклифф. «Но сначала - встань, Линтон! Встань!» - закричал он. «Не валяйся на земле: встань прямо сейчас!»
Линтон снова пал ниц в очередной приступ беспомощного страха, вызванного, как полагаю, взглядом отца в его сторону: другого объяснения столь сильного унижения не было. Он несколько раз пытался подчиниться, но его маленькая сила была полностью уничтожена на время, и он снова рухнул с стоном. Мистер Хитклифф подошёл и подпер его, чтобы он мог опереться о гребень дерна.
«Теперь, - сказал он с сдержанной яростью, - я начинаю злиться - и если ты не возьмешь в руки этот жалкий дух свой - чёрт возьми тебя! Встань немедленно!»
«Я встану, отец», - задыхаясь, сказал он. «Только оставьте меня в покое, а то я потеряю сознание. Я сделал, как вы хотели, я уверен. Кэтрин скажет вам, что я - что я - был весел. Ах! будь рядом со мной, Кэтрин; дай мне твою руку.»
«Возьми мой,» сказал его отец; «встань на ноги. Ну вот - она даст тебе свою руку: правильно, смотри на неё. Ты бы подумала, что я сам дьявол, мисс Линтон, раз вызываю такое ужас. Будьте так любезны и проводите его домой, хорошо? Он дрожит, если я его трогаю.»
«Дорогой Линтон!» прошептала Кэтрин, «я не могу идти на Грозовой перевал: папа запретил. Он тебе не причинит вреда: зачем ты так боишься?»
«Я никогда не войду в тот дом снова,» ответил он. «Мне не дозволено войти туда без тебя!»
«Стой!» воскликнул его отец. «Мы будем уважать дочерние сомнения Кэтрин. Нелли, проводи его внутрь, а я последую твоему совету насчет доктора без промедления.»
«Ты поступишь правильно,» ответила я. «Но я должна остаться со своей госпожой: забота о твоем сыне - это не моя обязанность.»
«Ты очень зажатый», - сказал Хитклифф, - «я это знаю: но ты заставишь меня ущипнуть ребёнка и заставить его закричать, прежде чем он тронет твою доброту. Ну же, мой герой. Ты готов вернуться, в сопровождении меня?»
Он подошёл ещё раз и сделал вид, что собирается схватить хрупкое существо; но, отшатнувшись, Линтон прижался к своей кузине и умолял её сопровождать его с такой неистовой настойчивостью, что отказ был невозможен. Хотя я и была против, я не могла ей помешать: в самом деле, как она могла от него отказаться сама? Чем он был охвачен страхом, мы не имели возможности понять; но вот он, бессильный перед этим чувством, и любое добавление казалось способным довести его до безумия. Мы достигли порога; Кэтрин вошла, и я стояла, ожидая, пока она усадит больного на стул, ожидая, что она выйдет сразу; когда мистер Хитклифф, подталкивая меня вперёд, воскликнул - «Мой дом не постигла чума, Нелли; и сегодня мне хочется быть гостеприимным: садись и позволь мне закрыть дверь».
Он закрыл и запер её. Я вздрогнула.
«Ты выпьешь чаю, прежде чем пойдешь домой», - добавил он. «Я один. Гэртон уехал с какой-то скотиной к Лиз, а Зилла и Джозеф отправились в развлекательное путешествие; и, хотя я привык быть один, я бы предпочел интересную компанию, если смогу её найти. Мисс Линтон, сядьте рядом с ним. Я предлагаю вам то, что у меня есть: подарок вряд ли стоит принимать; но у меня нет ничего другого. Я имею в виду Линтона. Как она пялится! Странное у меня дикое чувство ко всему, что кажется напуганным мной! Будь я рожден там, где законы менее строгие и вкусы менее изысканные, я бы устроил себе медленную вскрытие этих двоих как вечернее развлечение.»
Он вдохнул, ударил по столу и проклял про себя: «Черт возьми! Я их ненавижу.»
«Я тебя не боюсь!» - воскликнула Кэтрин, не расслышала последние слова его речи. Она подошла ближе; её черные глаза сверкали страстью и решимостью. «Дай мне этот ключ: я его получу!» - сказала она. «Я бы здесь ни ела, ни пила, даже если бы умирала с голоду.»
У Хитклиффа в руке был ключ, который остался на столе. Он поднял голову, охваченный неким удивлением от её смелости; или, возможно, напомненный её голосом и взглядом о человеке, от которого она его унаследовала. Она рванулась к инструменту и наполовину смогла вырвать его из ослабевших пальцев: но её действие вернуло его в реальность; он быстро его восстановил.
«Теперь, Кэтрин Линтон, - сказал он, - отойди, или я сшибу тебя с ног; и это разозлит миссис Дин.»
Несмотря на это предупреждение, она снова схватила его сжатую руку и её содержимое. «Мы пойдём!» - повторила она, прилагая все усилия, чтобы расслабить железные мышцы; и, заметив, что ногти не оставляют следа, она резко нажала зубы. Хитклифф бросил на меня взгляд, который не дал мне вмешаться ни на секунду. Кэтрин была слишком сосредоточена на его пальцах, чтобы заметить его лицо. Он резко открыл их и отказался от предмета спора; но, прежде чем она хорошо закрепила его, он схватил её освобождённой рукой и, притянув к себе на колено, другой нанес им страшные пощёчины по обеим сторонам головы, каждый из которых был достаточным, чтобы оправдать его угрозу, если бы она смогла упасть.
От этой дьявольской жестокости я яростно бросился на него. «Ты злодей!» Я начал кричать: «Ты злодей!» Прикосновение к груди заставило меня замолчать: я полный и вскоре запыхался; и, вместе с этим и яростью, я отшатнулся от головокружения и почувствовал, что готов задохнуться или лопнуть сосуд. Сцена закончилась через две минуты; Кэтрин, освобождённая, приложила обе руки к вискам и выглядела так, будто не была уверена, уши у неё или на месте. Она дрожала, как тростник, бедняжка, и облокотилась на стол, совершенно озадаченная.
«Я знаю, как наказывать детей, видите ли», - сказал негодяй с угрюмым видом, когда наклонился, чтобы снова взять ключ, который упал на пол. «Иди к Линтону теперь, как я тебе сказал; и плачь сколько душе угодно! Завтра я буду твоим отцом - всем отцом, который у тебя будет через несколько дней - и у тебя его будет в изобилии. Ты сможешь вынести много; ты не слабак: каждый день будешь получать порцию, если я снова замечу такую чертовски злую искру в твоих глазах!»
Кэти побежала ко мне вместо Линтона, опустилась на колени и приложила к моим коленям горячую щеку, громко всхлипывая. Её кузен скрылся в углу скамьи, тихий как мышь, поздравляя себя, смею предположить, что наказание досталось не ему. Мистер Хитклифф, заметив наше смятение, встал и сам быстро приготовил чай. Чашки и блюдца уже были готовы. Он налил чай и протянул мне чашку.
«Смой свою желчь», - сказал он. «И помоги своей непослушной питомице и моей. Она не отравлена, хотя я ее приготовил. Я выйду, чтобы найти ваших лошадей.»
Нашей первой мыслью, когда он ушел, было найти выход куда-нибудь. Мы попытались открыть дверь кухни, но она была заперта снаружи: мы посмотрели на окна - они были слишком узкими даже для маленькой фигурки Кэти.
«Мастер Линтон», - воскликнул я, видя, что нас регулярно держат в заточении, - «вы знаете, к чему стремится ваш дьявольский отец, и вы должны нам это сказать, или я дам вам по ушам, как он сделал с вашим кузеном.»
«Да, Линтон, вы должны сказать», - сказала Кэтрин. «Я пришла ради тебя; и будет ужасно неблагодарно с твоей стороны, если ты откажешься.»
«Дай мне немного чаю, я хочу пить, а потом я тебе расскажу», - ответил он. «Миссис Дин, уйдите. Мне не нравится, когда вы стоите надо мной. А теперь, Кэтрин, ты позволяешь своим слезам попасть в мою чашку. Я этого не выпью. Дай мне другую.»
Кэтрин подала ему другую и вытерла лицо. Я почувствовал отвращение к самодовольству этой маленькой мерзавки, так как он больше не испытывал страха за себя. Тревога, которую он проявлял на пустоши, исчезала, как только он входил в Хитклифф; поэтому я догадался, что ему угрожало ужасное наказание гневом, если бы он не смог заманить нас туда; а когда это удалось, у него не оставалось немедленных опасений.
«Папа хочет, чтобы мы поженились», - продолжал он, отпив немного жидкости. «И он знает, что твой папа не позволит нам жениться сейчас; и он боится, что я умру, если мы будем ждать; поэтому мы должны пожениться утром, а ты должна остаться здесь на ночь; и если ты поступишь так, как он хочет, ты сможешь вернуться домой на следующий день и взять меня с собой.»
«Взять тебя с собой, жалкая сменная душа!» - воскликнула я. «Ты женишься? Да этот человек сумасшедший! Или он считает нас всех глупцами. И ты представляешь, что эта прекрасная юная леди, эта здоровая, бодрая девушка, свяжет себя с маленькой умирающей обезьянкой вроде тебя? Ты лелеешь мысль, что кто-то, не говоря уже о мисс Кэтрин Линтон, захочет видеть тебя своим мужем? Тебе нужна порка за то, что ты вообще привёл нас сюда со своими подлыми скулящими уловками: и - не смотри так глупо! У меня есть сильное желание крепко встряхнуть тебя за твою презренную измену и твое идиотское самомнение.»
Я действительно слегка потряс его; но это вызвало кашель, и он вернулся к своему обычному средству - стону и плачу, а Кэтрин упрекнула меня.
«Остаться на всю ночь? Нет», - сказала она, медленно оглядываясь. «Эллен, я сожгу эту дверь, но я выйду.»
И она сразу бы начала исполнять свою угрозу, но Линтон снова поднялся в тревоге за самого себя. Он обнял её своими слабыми руками, всхлипывая: - «Ты не возьмёшь меня с собой и не спасёшь? Не позволишь мне прийти в Грейндж? О, дорогая Кэтрин! ты не должна уходить и оставлять меня. Ты должна повиноваться моему отцу - ты должна!»
«Я должна повиноваться своему собственному человеку», - ответила она, - «и избавить его от этого жестокого ожидания. Всю ночь! Что бы он подумал? Он уже будет в тревоге. Я либо пробью путь, либо сожгу его, чтобы выбраться из дома. Тихо! Тебе ничего не угрожает; но если ты помешаешь мне - Линтон, я люблю папу больше, чем тебя!»
Смертельный ужас, который он чувствовал перед гневом мистера Хитклиффа, вернул мальчику его трусливую красноречивость. Кэтрин была почти в отчаянии: тем не менее, она настаивала, что должна пойти домой, и попыталась в свою очередь умолять его, убеждая подчинить свое эгоистичное страдание. Пока они были заняты этим, наш тюремщик вошел снова.
«Ваши звери убежали», - сказал он, - «и теперь Линтон! опять всхлипываешь? Что она с тобой делала? Ну, ну - хватит, и иди в постель. Через месяц или два, мой мальчик, ты сможешь отплатить ей за нынешние тирании сильной рукой. Ты тоскуешь по истинной любви, не так ли? больше ничего в мире: и она получит тебя! Ну же, в постель! Зилла не будет здесь сегодня ночью; тебе придется раздеться самому. Тсс! поменьше шума! Как только ты окажешься в своей комнате, я не подойду к тебе: бояться не нужно. Случайно тебе удалось справиться более или менее. Я позабочусь обо всем остальном.»
Он произнёс эти слова, придерживая дверь, чтобы его сын мог пройти, и последний вышел точно так же, как это сделал бы спаниель, подозревающий человека, ухаживающего за ним, в злонамеренной пытке. Замок снова был заперт. Хитклифф подошёл к огню, где стояли моя госпожа и я, молча. Кэтрин подняла глаза и инстинктивно приложила руку к щеке: его близость пробудила болезненное ощущение. Любой другой человек не смог бы воспринимать детский поступок строго, но он нахмурился на неё и пробурчал: - «О! Ты не боишься меня? Твоя храбрость хорошо скрыта: ты кажешься чертовски напуганной!»
«Теперь мне страшно,» ответила она, «потому что, если я останусь, папа будет несчастен: и как я могу вынести, что делаю его несчастным - когда он - когда он - Мистер Хитклифф, позвольте мне идти домой! Я обещаю выйти замуж за Линтона: папе это бы понравилось: и я его люблю. Почему вы хотите заставить меня сделать то, что я сама охотно сделаю?»
«Пусть он осмелится заставить тебя,» воскликнула я. «В стране есть закон, слава Богу! есть; хоть мы и находимся в отдалённом месте. Я донесу, если бы он был моим собственным сыном: и это преступление без права на церковное помилование!»
«Молчи!» - сказал негодяй. «Черт с вашим шумом! Я не хочу, чтобы вы говорили. Мисс Линтон, мне будет исключительно приятно думать о том, что ваш отец будет несчастен: я не смогу спать от удовольствия. Вы не могли бы выбрать более верный способ закрепить своё пребывание под моей крышей на следующие двадцать четыре часа, чем сообщить мне, что такое событие последует. Что касается вашего обещания выйти замуж за Линтона, я прослежу, чтобы вы его сдержали; ведь вы не покинете это место, пока оно не будет выполнено.»
«Тогда пошли Эллен сообщить папе, что я в безопасности!» - воскликнула Кэтрин, горько плача. «Или женись на мне сейчас. Бедный папа! Эллен, он подумает, что мы пропали. Что нам делать?»
«Не он!
Он подумает, что ты устала ждать его, и сбежит за небольшой забавой», - ответил Хитклифф.
«Ты не можешь отрицать, что вошла в мой дом по собственной воле, пренебрегая его запрещениями.
И вполне естественно, что тебе хочется развлечений в твоем возрасте; и что ты устанешь ухаживать за больным человеком, и этим человеком только твой отец.
Кэтрин, его счастливые дни закончились, когда начались твои дни.
Он проклял тебя, смею сказать, за то, что ты пришла в этот мир (я, по крайней мере, проклял); и было бы справедливо, если бы он проклял тебя, когда покидал его.
Я бы присоединился к нему.
Я тебя не люблю!
А как же мне тебя любить?
Плачь вдоволь.
Насколько я могу судить, это станет вашим главным развлечением впредь; если только Линтон не возместит другие потери: и ваш предусмотрительный родитель, по-видимому, кажется считает, что может.
Его письма с советами и утешением доставили мне огромное удовольствие.
В последнем он рекомендовал моему сокровищу заботиться о его; и быть доброй к ней, когда он её получит.
Заботливая и добрая - это по-отцовски.
Но Линтону требуется весь запас заботы и доброты для себя.
Линтон умеет играть маленького тирана.
Он возьмётся пытать любое количество кошек, если им достанут зубы и подрежут когти.
Вы сможете рассказывать его дяде чудесные истории о его доброте, когда вернётесь домой, уверяю вас.
-Ты прав в этом! - сказал я; - объясни характер своего сына. Покажи его сходство с собой: и тогда, надеюсь, мисс Кэти дважды подумает, прежде чем взять кокатрису!
- Сейчас я не сильно против рассказывать о его приятных качествах, - ответил он; - потому что ей придется либо принять его, либо остаться пленницей, и вместе с тобой, до тех пор, пока твой хозяин не умрет. Я могу держать вас обоих в тайне здесь. Если сомневаешься, подтолкни её к тому, чтобы она отменила своё слово, и у тебя будет возможность судить!
«Я не откажусь от своего слова», - сказала Кэтрин. «Я выйду за него замуж в течение этого часа, если потом смогу поехать в Трашкросс Грейндж. Мистер Хитклифф, вы жестокий человек, но вы не дьявол; и вы не разрушите безвозвратно всё моё счастье только из чистой злобы. Если бы папа думал, что я оставила его нарочно, и если бы он умер до моего возвращения, смогла бы я жить? Я перестала плакать: но я собираюсь встать на колени здесь, у вашего колена; и я не поднимусь, и не отведу глаз от вашего лица, пока вы не посмотрите на меня в ответ! Нет, не отворачивайтесь! посмотрите! вы не увидите ничего, что могло бы вас раздражать. Я вас не ненавижу. Я не злюсь на то, что вы меня ударили. Вы никогда никого не любили за всю свою жизнь, дядя? никогда? Ах! вы должны взглянуть хотя бы один раз. Мне так несчастно, что вы не сможете не почувствовать сожаление и сострадание ко мне.»
«Держи свои эфтские пальцы при себе; и двигайся, или я тебя пнул!» - вскрикнул Хитклифф, жестоко отталкивая её. «Я бы лучше обнялся со змеёй. Как, черт возьми, ты можешь мечтать о том, чтобы мне льстить? Я ненавижу тебя!»
Он пожал плечами: встряхнулся, словно вся его плоть съежилась от отвращения; и оттолкнул стул обратно; в то время как я встал и открыл рот, чтобы начать настоящую бурю оскорблений. Но я был поражён немотой в середине первого предложения из-за угрозы, что меня покажут в отдельную комнату при каждом следующем сказанном слове. Становилось темно - мы услышали голоса у садовых ворот. Наш хозяин моментально выбежал: он был на чеку; мы нет. Разговор продолжался две или три минуты, и он вернулся один.
«Я думала, что это был твой кузен Гэртон», - заметила я Кэтрин. «Хотелось бы, чтобы он пришёл! Кто знает, может быть, он примет нашу сторону?»
«Это были три слуги, посланные за тобой из Грейнджа», - сказал Хитклифф, подслушав меня. «Ты должен был открыть решетку и позвать: но я клянусь, эта девчушка рада, что ты этого не сделал. Я уверен, она рада быть вынужденной остаться.»
Узнав о возможности, которую мы упустили, мы оба безудержно выплеснули нарастающую скорбь; и он позволил нам выть до девяти часов.
Затем он велел нам подняться наверх, через кухню, в комнату Зиллы; и я шепнул своему спутнику подчиниться: возможно, нам удастся пробраться через окно туда или в чердак и выйти через его люкарну.
Однако окно было узким, как и все нижние, а люк чердака был недоступен для наших попыток; ведь мы были заперты, как и прежде.
Никто из нас не ложился: Кэтрин заняла место у решетки и с тревогой ждала утра; глубокий вздох был единственным ответом на мои частые просьбы попытаться отдохнуть.
Я уселся в кресло и покачивался взад-вперед, строго осуждая свои многочисленные служебные упущения; от которых, как мне тогда казалось, происходила вся несчастья моих работодателей.
На самом деле это было не так, я это понимал; но в моём воображении, в ту мрачную ночь, я думал, что сам Хитклифф виноват меньше, чем я.
В семь часов он пришёл и спросил, встала ли мисс Линтон. Она сразу же подбежала к двери и ответила: «Да». - «Вот и хорошо», сказал он, открывая её и выталкивая её наружу. Я поднялся, чтобы последовать за ними, но он снова повернул замок. Я потребовал освободить меня.
«Будь терпелив», ответил он; «я скоро пришлю тебе завтрак».
Я стучал в панели и сердито тряс за засов; и Кэтрин спросила, почему меня всё ещё держат взаперти. Он ответил, что я должен попробовать выдержать это ещё час, и они ушли. Я вытерпел это два или три часа; наконец, я услышал шаги: это был не Хитклифф.
«Я принес что-то поесть», сказал голос; «открой дверь!»
С готовностью выполняя, я увидел Хартона, нагруженного едой, которой хватило бы мне на весь день.
«Возьми это», - добавил он, втыкая поднос мне в руки.
«Подожди минутку», - начал я.
«Нет», - воскликнул он и ушел, не обращая внимания на любые молитвы, которые я мог произнести, чтобы задержать его.
И так я оставался запертым весь день, и всю следующую ночь; и затем еще одну, и еще одну. Всего я оставался пять ночей и четыре дня, видя никого, кроме Хартона раз в каждое утро; и он был образцом тюремщика: сердитый, молчаливый и глухой ко всякой попытке задействовать в нем чувство справедливости или сострадания.