Глава 4

Какие мы тщеславные флюгеры! Я, решивший держаться независимо от всякого социального общения и поблагодаривший свои звезды за то, что, в конце концов, я зажег место, где это было почти невозможно, - я, слабый негодяй, проведя до сумерек борьбу с унынием духа и одиночеством, был наконец вынужден поразить свое знамя; и под предлогом получения информации о нуждах моего заведения я попросил миссис Дин, когда она принесет ужин, сесть, пока я его ем; искренне надеясь, что она станет постоянной сплетницей и либо разбудит меня, либо усыпит своими разговорами.

«Вы прожили здесь значительное время», - начал я; - Разве ты не сказал шестнадцать лет?

- Восемнадцать-с: я пришел, когда барыня вышла замуж, прислуживать ей; после ее смерти барин оставил меня себе экономкой.

«Действительно».

Наступила пауза. Я боялся, что она не сплетница; разве что о ее собственных делах, а они вряд ли могли меня интересовать. Однако, поучившись какое-то время, с кулаками на обоих коленях и с облаком раздумья на румяном лице, она воскликнула: «Ах, времена с тех пор сильно изменились!»

- Да, - заметил я, - я полагаю, вы видели немало изменений?

«У меня есть, и проблемы тоже», - сказала она.

«О, я переведу разговор о семье моего домовладельца!» Я подумал про себя. «Хорошая тема для начала! И мне хотелось бы узнать историю этой хорошенькой девушки-вдовы: уроженка ли она этой страны или, что более вероятно, экзотика, которую угрюмые туземцы не признают за родственников». С этим намерением я спросил миссис Дин, почему Хитклифф позволил Трашкросс-Грейндж и предпочел жить в условиях и доме настолько худших. «Разве он недостаточно богат, чтобы содержать имение в порядке?» - спросил я.

- Богатый, сэр! она вернулась. «У него неизвестно какие деньги, и с каждым годом они увеличиваются. Да, да, он достаточно богат, чтобы жить в более красивом доме, чем этот; но он очень близок - скуп; и, если бы он собирался перебраться в Трашкросс-Грейндж, как только он услышал о хорошем арендаторе, он не смог бы упустить шанс получить еще несколько сотен. Странно, что люди могут быть такими жадными, когда они одни в мире!»

- Кажется, у него был сын?

- Да, у него был один - он мертв.

- А эта молодая леди, миссис Хитклифф, его вдова?

«Да».

- Откуда она взялась изначально?

«Почему, сэр, она дочь моего покойного хозяина: Кэтрин Линтон была ее девичьей фамилией. Я кормила ее, бедняжку! Мне очень хотелось, чтобы мистер Хитклифф переехал сюда, и тогда мы, возможно, снова были бы вместе».

- Что, Кэтрин Линтон? - воскликнул я, пораженный. Но минутное размышление убедило меня, что это не моя призрачная Кэтрин. «Значит, - продолжил я, - моего предшественника звали Линтон?»

«Это было».

«А кто этот Эрншоу? Гэртон Эрншоу, который живет с мистером Хитклиффом? Они родственники?»

- Нет, он племянник покойной миссис Линтон.

- Значит, двоюродный брат молодой леди?

- Да, и ее муж тоже приходился ей двоюродным братом: один со стороны матери, другой со стороны отца: Хитклифф женился на сестре мистера Линтона.

«Я вижу, что в доме в Грозовом перевале над входной дверью вырезано имя »Эрншоу«. Это старая семья?»

«Очень старая, сэр; и Гэртон - последний из них, как и наша мисс Кэти из нас - я имею в виду, из Линтонов. Вы бывали в Грозовом перевале? Прошу прощения за вопрос; но мне хотелось бы услышать, как она поживает!»

«Миссис Хитклифф? Она выглядела очень хорошо и очень красиво, но, я думаю, не очень счастлива».

«О боже, я не удивляюсь! А как тебе понравился барин?»

- Скорее, грубый парень, миссис Дин. Разве не такой у него характер?

«Грубый, как лезвие пилы, и твердый, как винный камень! Чем меньше ты с ним будешь связываться, тем лучше».

«Должно быть, в его жизни были взлеты и падения, раз он стал таким грубияном. Вы знаете что-нибудь о его истории?»

- Это кукушка, сэр, я знаю все: кроме того, где он родился, и кто были его родители, и как он получил свои деньги в первые дни. А Гэртона вышвырнули, как неоперившегося зайца! Несчастный парень - единственный во всем этом приходе, кто не догадывается, как его обманули.

- Что ж, миссис Дин, это будет милосердным поступком, если вы расскажете мне что-нибудь о моих соседях: я чувствую, что не успокоюсь, если лягу спать, так что будьте так любезны, посидите и поболтайте часок.

«Ах, конечно-с! Я только принесу немного шитья, а потом посижу сколько угодно. Но вы простудились: я видел, как вы дрожите, и вам нужна каша, чтобы прогнать это».

Достойная женщина поспешила прочь, а я присел поближе к огню; моя голова была горячей, а все остальное тело холодело; кроме того, я был возбужден, почти до безумия, через мои нервы и мозг. Это заставило меня почувствовать не дискомфорт, а скорее страх (как и до сих пор) перед серьезными последствиями событий сегодняшнего и вчерашнего дня. Вскоре она вернулась, принеся с собой таз для курения и корзину для работы; и, поставив первую на плиту, отодвинула сиденье, очевидно, обрадовалась, увидев меня таким компанейским.

* * * * *

«До того, как я переехала сюда жить, - начала она, не дожидаясь дальнейшего приглашения к ее рассказу, - я почти всегда была в Грозовом перевале; потому что моя мать нянчила мистера Хиндли Эрншоу, отца Гэртона, и я привыкла играть с детьми: я тоже бегала на побегушках, помогала заготавливать сено и слонялась по ферме, готовая ко всему, что кто-нибудь мне поручит. В одно прекрасное летнее утро - насколько я помню, это было начало сбора урожая - г-н. Эрншоу, старый хозяин, спустился вниз, одетый для путешествия; и, после того как он рассказал Джозефу, что ему предстоит сделать в течение дня, он повернулся к Хиндли, Кэти и мне (потому что я сидел с ними и ел кашу) и сказал, обращаясь к своему сыну: «Теперь, мой милый человек, я собираюсь сегодня в Ливерпуль, что мне принести? Ты можешь выбрать, что тебе нравится: только пусть это будет немного, потому что я буду ходить туда и обратно: шестьдесят миль в каждую сторону, это длинный период!» Хиндли назвал скрипку, а затем спросил мисс Кэти; Ей едва исполнилось шесть лет, но она могла ездить на любой лошади в конюшне и выбрала кнут. Он не забыл меня; ибо у него было доброе сердце, хотя иногда он был довольно суров. Он пообещал принести мне полный карман яблок и груш, а затем поцеловал своих детей, попрощался и отправился в путь.

Нам всем это показалось долгим - три дня его отсутствия - и маленькая Кэти часто спрашивала, когда он будет дома. Миссис Эрншоу ждала его к ужину на третий вечер и откладывала трапезу час за часом; однако никаких признаков его прихода не было, и наконец детям надоело бежать к воротам искать. Потом стемнело; она бы уложила их спать, но они с грустью просили, чтобы им разрешили не спать; и около одиннадцати часов дверная защелка тихо поднялась, и вошел хозяин. Он бросился в кресло, смеясь и охая, и велел им всем отойти, потому что его чуть не убили - другой такой прогулки за три королевства у него не будет.

«А в конце - лететь насмерть!» - сказал он, расстегивая шинель, которую держал в руках. «Видишь, жена! Никогда в жизни меня так не били; но ты даже должна принять это как дар божий; хотя это так мрачно, почти как если бы оно пришло от дьявола».

Мы столпились вокруг, и поверх головы мисс Кэти я взглянул на грязного, оборванного, черноволосого ребенка; достаточно большой, чтобы ходить и говорить: действительно, его лицо выглядело старше, чем у Кэтрин; однако, когда его поставили на ноги, он только озирался по сторонам и повторял снова и снова какую-то тарабарщину, которую никто не мог понять. Я испугалась, и миссис Эрншоу была готова выбросить его за дверь: она подлетела и спросила, как ему удалось привести этого цыганского мальчишку в дом, когда у них есть свои собственные дети, которых нужно кормить и о которых заботиться? Что он собирался с этим делать и безумен ли он? Мастер пытался объяснить дело; но на самом деле он был полумертв от усталости, и все, что я мог разобрать среди ее ругательств, это рассказ о том, как он видел его голодным, бездомным и почти немым на улицах Ливерпуля, где он подобрал его и спросил о его владельце. Ни одна душа не знала, кому оно принадлежит, сказал он; и поскольку его деньги и время были ограничены, он решил, что лучше сразу забрать его с собой домой, чем тратиться там напрасно: поскольку он был полон решимости не оставить его таким, каким он его нашел. Итак, вывод был таков, что моя госпожа ворчала спокойно; и мистер Эрншоу велел мне вымыть его, дать ему чистые вещи и позволить ему спать с детьми.

Хиндли и Кэти довольствовались тем, что смотрели и слушали, пока мир не был восстановлен; затем оба начали обыскивать карманы своего отца в поисках подарков, которые он им обещал. Первый был мальчиком четырнадцати лет, но когда он вытащил то, что было скрипкой, раздавленной в клочья в шинели, он громко зарыдал; и Кэти, когда она узнала, что хозяин потерял кнут, присматривая за незнакомцем, выказала свое чувство юмора, ухмыльнувшись и плюнув на эту глупую мелочь; заслужив за свои старания серьезный удар от отца, чтобы научить ее более чистым манерам. Они совершенно отказались иметь его с собой в постели или даже в своей комнате; и у меня больше не было здравого смысла, поэтому я положил его на площадку лестницы, надеясь, что завтра его уже не будет. Случайно или же привлеченный звуком его голоса, он подкрался к двери мистера Эрншоу и там нашел его, выходя из своей комнаты. Были заданы вопросы, как оно туда попало; Меня принудили сознаться, и в награду за мою трусость и бесчеловечность выслали из дома.

Это было первое знакомство Хитклиффа с семьей. Вернувшись через несколько дней (поскольку я не считал свое изгнание вечным), я обнаружил, что его окрестили Хитклиффом: это было имя сына, умершего в детстве, и оно служило ему с тех пор и по христианству, и по фамилии. Он и мисс Кэти теперь стали очень толстыми; но Хиндли ненавидел его, и, по правде говоря, я делал то же самое; и мы издевались и продолжали с ним позорно: ибо я не был достаточно разумен, чтобы почувствовать свою несправедливость, а хозяйка ни разу не замолвила ни слова в его защиту, когда увидела, что с ним обижены.

Он казался угрюмым, терпеливым ребенком; закаленный, быть может, к жестокому обращению: он выдерживал удары Хиндли, не моргнув и не проронив слезы, а мои щипки побуждали его только перевести дух и открыть глаза, как будто он случайно поранился, и никто не виноват. Эта выносливость привела старого Эрншоу в ярость, когда он обнаружил, что его сын преследует бедного ребенка, оставшегося без отца, как он его называл. Он странно относился к Хитклиффу, веря всему, что он говорил (если уж на то пошло, он говорил очень мало и вообще правду), и ставил его гораздо выше Кэти, которая была слишком озорной и своенравной для любимца.

Итак, с самого начала он посеял в доме дурное предчувствие; и после смерти миссис Эрншоу, которая произошла менее чем через два года, молодой хозяин научился относиться к своему отцу скорее как к угнетателю, чем к другу, а к Хитклиффу - как к узурпатору привязанностей и привилегий своих родителей; и ему стало горько от размышлений об этих травмах. Я посочувствовал некоторое время; но когда дети заболели корью и мне пришлось ухаживать за ними и сразу же взять на себя женские заботы, я изменил свое мнение. Хитклифф был опасно болен; и пока он лежал, в худшем случае, он постоянно держал меня у своей подушки: я полагаю, он чувствовал, что я сделал для него очень много, и ему не хватило ума догадаться, что я был вынужден это сделать. Однако я скажу следующее: он был самым тихим ребенком, за которым когда-либо присматривала медсестра. Разница между ним и остальными заставила меня быть менее пристрастным. Кэти и ее брат меня ужасно изводили: он был безропотен, как ягненок; хотя твердость, а не мягкость, не доставляла ему хлопот.

Он выжил, и доктор подтвердил, что во многом это моя заслуга, и похвалил меня за заботу. Я был тщеславен в его похвалах и смягчился по отношению к существу, благодаря которому я их заслужил, и, таким образом, Хиндли потерял своего последнего союзника; все же я не мог обожать Хитклиффа и часто задавался вопросом, что же мой хозяин нашел в этом угрюмом мальчике такого восхищения; который, насколько я помню, никогда не отплатил за свою снисходительность каким-либо знаком благодарности. Он не был дерзок по отношению к своему благодетелю, он был просто бесчувствен; хотя он прекрасно знал, какую власть он имеет в своем сердце, и осознавал, что ему стоит только заговорить, и весь дом будет вынужден подчиниться его желаниям. Например, я помню, как однажды мистер Эрншоу купил на приходской ярмарке пару жеребят и раздал мальчикам каждого по одному. Хитклифф взял самого красивого, но тот вскоре захромал, и когда он обнаружил его, он сказал Хиндли:

- Ты должен поменяться со мной лошадьми: моя мне не нравится, а если ты не согласишься, я расскажу твоему отцу о трех порках, которые ты меня нанес на этой неделе, и покажу ему свою руку, черную до плеча. Хиндли высунул язык и заткнул ему уши наручниками. «Вы лучше сделайте это сейчас же, - настаивал он, убегая на крыльцо (они были в конюшне), - вам придется: и если я заговорю об этих ударах, то вы получите их снова с лихвой». «Прочь, собака!» - вскричал Хиндли, угрожая ему железной гирей, которой взвешивают картофель и сено. - Бросай, - ответил он, стоя на месте, - а потом я расскажу, как ты хвалился, что выгонишь меня за дверь, как только он умрет, и посмотрю, не выгонит ли он тебя сейчас же. Хиндли бросил его, попав ему в грудь, и он упал, но тут же пошатнулся, запыхавшийся и белый; и если бы я не воспрепятствовал этому, он пошел бы именно так к хозяину и отомстил бы, позволив своему состоянию умолять его, намекнув, кто его вызвал. - Тогда возьми моего жеребенка, Цыган! - сказал молодой Эрншоу. -- А я молюсь, чтобы он тебе шею сломал: возьми его, и будь он проклят, нищий нарушитель! и выманишь у моего отца все, что у него есть, а потом покажи ему, кто ты, бес сатаны. -- И возьми, я надеюсь, он тебе мозги вышибет!

Хитклифф пошел отпустить зверя и переместить его в свое стойло; он проходил за ним, когда Хиндли закончил свою речь, сбив его под ноги, и, не остановившись, чтобы проверить, оправдались ли его надежды, убежал так быстро, как только мог. Я был удивлен, увидев, как хладнокровно ребенок собрался с духом и продолжил свое намерение; поменявшись седлами и всем прочим, а затем сел на охапку сена, чтобы преодолеть страх, вызванный сильным ударом, прежде чем войти в дом. Я легко убедил его позволить мне возложить вину за его синяки на лошадь: его мало волновало, какая история будет рассказана, поскольку он имел то, что хотел. Он так редко жаловался на такие волнения, как эти, что я действительно считал его не мстительным: я был полностью обманут, как вы услышите.