Глава 2
Вчерашний день выдался туманным и холодным. Я почти собирался провести его у костра в кабинете, вместо того, чтобы пробираться через вереск и грязь к Грозовому перевалу. Однако, вернувшись после обеда (примечание: я обедаю между двенадцатью и часом; экономка, почтенная дама, взятая в качестве прислуги вместе с домом, не могла или не хотела понять мою просьбу, чтобы меня обслужили в пять), - поднявшись по лестнице с этим ленивым намерением и войдя в комнату, я увидел служанку, стоящую на коленях, окруженную щетками и ведрами для угля, и поднимающую адскую пыль, когда она тушила пламя с грудами золы. Это зрелище тотчас же заставило меня вернуться назад; Я взял шляпу и, пройдя четыре мили, подошел к калитке сада Хитклиффа как раз вовремя, чтобы избежать первых перистых хлопьев снежного дождя.
На мрачной вершине холма земля была твердой от черного инея, а воздух заставлял меня дрожать всем телом. Не имея возможности снять цепь, я перепрыгнул через нее и, взбежав по мощеной дамбе, окаймленной разбросанными кустами крыжовника, тщетно постучался, пока у меня не защипало костяшки пальцев и не завыли собаки.
«Несчастные заключенные!» Я мысленно воскликнул: «Вы заслуживаете вечной изоляции от своего вида за свое грубое негостеприимство. По крайней мере, я бы не стал держать свои двери запертыми днем. Мне все равно - я войду!» Решив, что я схватил защелку и яростно встряхнул ее. Джозеф с уксусным лицом высунул голову из круглого окна сарая.
«Зачем вы?» крикнул он. «У хозяина есть птица. Если вы пошли поговорить с ним, обойдите его до конца дороги».
- Внутри нет никого, кто мог бы открыть дверь? Я откликнулся.
- У мисс только никого нет, и не открой, чтобы ты устроил свой яркий ужин до ночи.
«Почему? Ты не можешь сказать ей, кто я, а, Джозеф?»
«Нет меня! Я ничего не имею против», - пробормотала голова, исчезая.
Снег начал валить густо. Я схватился за ручку, чтобы провести еще одно испытание; когда сзади во дворе появился молодой человек без пальто и с вилами на плече. Он пригласил меня следовать за ним, и, пройдя через прачечную и мощеную площадку с угольным сараем, насосом и голубятней, мы наконец прибыли в огромную, теплую, веселую квартиру, где меня раньше принимали. Он восхитительно светился в сиянии огромного огня, сложенного из угля, торфа и дерева; и возле стола, накрытого для обильного ужина, мне было приятно наблюдать «миссис», особу, о существовании которой я раньше никогда не подозревал. Я поклонился и стал ждать, думая, что она предложит мне сесть. Она смотрела на меня, откинувшись на спинку стула, и оставалась неподвижной и немой.
«Непогода!» - заметил я. - Боюсь, миссис Хитклифф, дверь, должно быть, несет в себе последствия досуга ваших слуг: мне пришлось немало потрудиться, чтобы они меня услышали.
Она никогда не открывала рта. Я смотрел - она тоже смотрела: во всяком случае, она смотрела на меня холодно, равнодушно, чрезвычайно смущаясь и неприятно.
- Садитесь, - грубо сказал молодой человек. - Он скоро придет.
Я повиновался; и подшила, и позвала злодейку Юнону, которая соизволила при этом втором свидании пошевелить крайним кончиком хвоста в знак признания моего знакомства.
«Красивое животное!» Я начал снова. - Вы намерены расстаться с малышами, мадам?
«Они не мои», - сказала любезная хозяйка более отталкивающе, чем мог бы ответить сам Хитклифф.
«А, среди них есть ваши любимые?» Я продолжил, повернувшись к непонятной подушке, полной чего-то вроде кошек.
“Странный выбор фаворитов!” заметила она презрительно.
К несчастью, это была куча дохлых кроликов. Я еще раз хмыкнул и подошел ближе к очагу, повторяя свой комментарий о дикости вечера.
- Тебе не следовало выходить, - сказала она, поднимаясь и доставая из камина две раскрашенные канистры.
Раньше ее положение было защищено от света; теперь я отчетливо видел всю ее фигуру и лицо. Она была стройная и, по-видимому, едва вышедшая из девичества: замечательная фигура и самое изысканное личико, какое я когда-либо имел удовольствие видеть; небольшие особенности, очень справедливые; льняные локоны, или, вернее, золотые, свободно свисающие на ее нежной шее; К счастью для моего восприимчивого сердца, единственное чувство, которое они выражали, колебалось между презрением и своего рода отчаянием, что было особенно неестественно обнаружить в них. Канистры были почти вне ее досягаемости; Я сделал движение, чтобы помочь ей; она набросилась на меня так, как мог бы повернуться скряга, если бы кто-нибудь попытался помочь ему в подсчете его золота.
«Мне не нужна твоя помощь», - отрезала она; - Я могу получить их себе.
«Прошу прощения!» Я поспешил ответить.
- Вас пригласили на чай? - потребовала она, завязывая фартук поверх своего аккуратного черного платья и стоя с ложкой листа, занесенной над горшком.
«С удовольствием выпью чашку», - ответил я.
- Вас спросили? повторила она.
- Нет, - сказал я, полуулыбаясь. «Вы тот человек, которого можно спросить у меня».
Она отбросила чай обратно, ложку и все остальное, и снова села в кресло домашнего животного; лоб ее сморщился, а красная нижняя губа выдвинулась вперед, как у ребенка, готового заплакать.
Тем временем молодой человек накинул на себя явно потертую верхнюю одежду и, выпрямившись перед пламенем, посмотрел на меня краем глаза сверху вниз, как будто между нами была какая-то смертельная неотомщенная вражда. Я начал сомневаться, слуга он или нет: его одежда и речь были одновременно грубы, совершенно лишены того превосходства, которое наблюдалось у мистера и миссис Хитклифф; его густые каштановые кудри были грубыми и неухоженными, бакенбарды медвежьи спускались на щеки, а руки были покрыты бородой, как у обычного рабочего; тем не менее, его манера держаться была свободной, почти надменной, и он не выказывал никакой прислуги в уходе за хозяйкой дома. За отсутствием ясных доказательств его состояния я счел за лучшее не замечать его странного поведения; а через пять минут появление Хитклиффа в некоторой степени облегчило мое неудобное состояние.
- Видите ли, сэр, я пришел, как и обещал! - воскликнул я, приняв весёлый вид; - И я боюсь, что на полчаса я буду привязан к непогоде, если вы сможете предоставить мне убежище на это время.
- Полчаса? - сказал он, стряхивая с одежды белые хлопья; «Интересно, чтобы вам пришлось прогуляться по самой гуще снежной бури. Знаете ли вы, что рискуете заблудиться в болотах? Люди, знакомые с этими болотами, часто в такие вечера сбиваются с пути; и я могу вам сказать, что в настоящее время шансов на перемены нет».
- Возможно, мне удастся найти среди ваших ребят проводника, и он останется в Усадьбе до утра. Не могли бы вы дать мне одного?
«Нет, я не мог».
«О, действительно! Что ж, тогда я должен полагаться на свою собственную проницательность».
«Умм!»
- Ты собираешься заваривать чай? - потребовал он от потертого пальто, переводя свой свирепый взгляд с меня на барышню.
- А у него есть? - спросила она, обращаясь к Хитклиффу.
- Приготовь это, ладно? был ответ, произнесенный так яростно, что я вздрогнул. Тон, которым были произнесены эти слова, выдавал настоящую плохую натуру. Я больше не чувствовал склонности называть Хитклиффа замечательным человеком. Когда приготовления были закончены, он пригласил меня: «А теперь, сэр, подайте вперед свой стул». И мы все, включая деревенскую молодежь, обступили стол; во время обсуждения еды царило строгое молчание.
Я подумал, что если я вызвал это облако, то мой долг - попытаться рассеять его. Они не могли каждый день сидеть так мрачно и молчаливо; и было невозможно, какими бы вспыльчивыми они ни были, чтобы всеобщий угрюмый вид, который они носили, был их повседневным выражением лица.
- Странно, - начал я в промежутке между глотанием одной чашки чая и получением другой, - странно, как обычаи могут влиять на наши вкусы и идеи: многие не могли себе представить существования счастья в жизни в таком полном изгнании из мира, которую вы проводите, мистер Хитклифф; тем не менее, я осмелюсь сказать, что в окружении вашей семьи и с вашей любезной дамой, как гением, управляющим вашим домом и сердцем...
«Моя любезная леди!» - перебил он с почти дьявольской ухмылкой на лице. - Где она, моя любезная леди?
- Я имею в виду миссис Хитклифф, вашу жену.
«Ну, да... о, вы могли бы намекнуть, что ее дух занял пост ангела-помощника и охраняет судьбу Грозового перевала, даже когда ее тело ушло. Так?»
Почувствовав себя в ошибке, я попытался ее исправить. Я мог бы заметить, что разница в возрасте сторон была слишком велика, чтобы можно было предположить, что они были мужем и женой. Одному было около сорока: период умственной активности, когда мужчины редко лелеют иллюзию женитьбы на девушках по любви: эта мечта приберегается для утешения на склоне лет. Другой не выглядел на семнадцать.
И тут меня осенило: «Клоун у моего локтя, который пьет чай из тазика и ест хлеб немытыми руками, может быть ее мужем: Хитклифф-младший, конечно. Вот последствия того, что ее похоронили заживо: она бросилась на этого грубияна просто из-за того, что не знала, что существуют лучшие люди! Печальная жалость - я должен остерегаться, как я заставлю ее пожалеть о своем выборе». Последнее размышление может показаться тщеславным; это не было. Мой сосед показался мне отталкивающим человеком; По опыту я знал, что я довольно привлекателен.
«Миссис Хитклифф - моя невестка», - сказал Хитклифф, подтверждая мое предположение. Говоря это, он повернулся к ней необычным взглядом: взглядом ненависти; если только у него нет самого извращенного набора лицевых мышц, которые, как у других людей, не способны интерпретировать язык его души.
- Ах, конечно, теперь я вижу: ты - любимый обладатель благодетельной феи, - заметил я, обращаясь к соседу.
Это было хуже, чем прежде: юноша покраснел и сжал кулак, все это выглядело как обдуманное нападение. Но вскоре он, кажется, опомнился и заглушил бурю жестоким проклятием, пробормотанным от моего имени, чего, однако, я постарался не заметить.
«Несчастлив в ваших догадках, сэр», - заметил мой хозяин; «Никто из нас не имеет привилегии владеть твоей доброй феей; ее супруга умерла. Я сказал, что она была моей невесткой: следовательно, она, должно быть, вышла замуж за моего сына».
- А этот молодой человек…
- Конечно, не мой сын.
Хитклифф снова улыбнулся, как будто приписывать ему отцовство этого медведя было бы слишком смелой шуткой.
«Меня зовут Гэртон Эрншоу», - прорычал другой; «И я бы посоветовал вам уважать это!»
«Я не проявил неуважения», - был мой ответ, внутренне посмеиваясь над тем достоинством, с которым он заявил о себе.
Он пристально смотрел на меня дольше, чем я хотел ответить на этот взгляд, опасаясь, что у меня может возникнуть соблазн надрать ему уши или сделать свое веселье слышимым. Я начал чувствовать себя явно не на своем месте в этом приятном семейном кругу. Мрачная духовная атмосфера преодолела и более чем нейтрализовала сияющий физический комфорт вокруг меня; и я решил быть осторожным, решаясь в третий раз зайти под эти стропила.
Когда с едой было покончено, и никто не произнес ни слова дружеского разговора, я подошел к окну, чтобы посмотреть погоду. Печальное зрелище я увидел: преждевременно наступившая темная ночь, а небо и холмы смешались в одном горьком вихре ветра и удушливого снега.
«Не думаю, что мне теперь удастся добраться домой без проводника», - не мог не воскликнуть я. «Дороги уже будут засыпаны, а если бы они были голыми, то я едва мог бы различить хоть фут впереди».
«Гэртон, загони эту дюжину овец на крыльцо сарая. Если оставить их в загоне на всю ночь, они будут укрыты, и положи перед ними доску», - сказал Хитклифф.
«Как мне поступить?» Я продолжил с возрастающим раздражением.
На мой вопрос не было ответа; и, оглянувшись, я увидел только Джозефа, приносящего ведро каши для собак, и миссис Хитклифф, склонившуюся над огнем и развлекавшуюся поджиганием связки спичек, упавших из камина, когда она возвращала канистру с чаем на место. Первый, сложив свою ношу, критически оглядел комнату и надтреснутым голосом прокричал: «Удивляюсь, как ты можешь терпеть это в безделье во время войны, когда все угасают! Да ты дурак, и говорить бесполезно - ты никогда не исправишь свои плохие пути, но иди прямо к дьяволу, как твоя мать раньше» да!
Мне на мгновение показалось, что это красноречие адресовано мне; и, достаточно разгневанный, шагнул к старому негодяю с намерением вышвырнуть его за дверь. Однако миссис Хитклифф остановила меня своим ответом.
«Ты скандальный старый лицемер!» она ответила. «Не боишься ли ты, что тебя увлечет телесно, когда ты упомянешь имя дьявола? Я предупреждаю тебя, чтобы ты не провоцировал меня, иначе я попрошу твоего похищения как особой милости! Стой! Посмотри сюда, Джозеф», - продолжала она, беря с полки длинную темную книгу; «Я покажу вам, как далеко я продвинулся в Черном искусстве: скоро я буду в состоянии расчистить его. Рыжая корова умерла не случайно; и ваш ревматизм вряд ли можно причислить к провиденциальным посещениям!»
«Ой, злой, злой!» - ахнул старший; «Да избавит нас Господь от зла!»
«Нет, негодяй! Ты - отверженный, уходи, а то я тебе серьезно причиню боль! Я тебя всех вылеплю из воска и глины! И первый, кто перейдет установленные мною пределы, должен - не скажу, что с ним делать, - но вот увидишь! Иди, я на тебя смотрю!»
Маленькая ведьма вложила в свои прекрасные глаза насмешливую злобу, и Джозеф, дрожа от искреннего ужаса, поспешил наружу, молясь и извергая на ходу «нечестивые». Я думал, что ее поведение, должно быть, вызвано каким-то унылым развлечением; и теперь, когда мы остались одни, я попытался заинтересовать ее своим горем.
«Миссис Хитклифф, - серьезно сказал я, - вы должны извинить меня за беспокойство. Полагаю, потому что с таким лицом я уверен, что вы не можете не быть добросердечным. Укажите несколько ориентиров, по которым я могу узнать дорогу домой: я понятия не имею, как туда добраться, так же, как вы не знаете, как добраться до Лондона!»
«Идите той дорогой, по которой пришли», - ответила она, устроившись в кресле со свечой и раскрытой перед ней длинной книгой. «Это краткий совет, но настолько разумный, насколько я могу дать».
«Тогда, если вы услышите, что меня нашли мертвым в болоте или в яме, полной снега, ваша совесть не прошепчет, что это отчасти ваша вина?»
«Как так? Я не могу тебя проводить. Меня не пустили до конца садовой стены».
«Вы! Мне было бы жаль просить вас переступить порог, для моего удобства, в такую ночь», - воскликнул я. - Я хочу, чтобы вы рассказали мне мой путь, а не показали его, иначе вы убедите мистера Хитклиффа дать мне проводника.
«Кто? Это он сам, Эрншоу, Зилла, Джозеф и я. Что бы вы выбрали?»
- На ферме нет мальчиков?
- Нет, это все.
«Тогда из этого следует, что я вынужден остаться».
«Чтобы вы могли договориться со своим хозяином. Я не имею к этому никакого отношения».
«Надеюсь, это послужит вам уроком, чтобы вы больше не совершали необдуманных путешествий по этим холмам», - прокричал суровый голос Хитклиффа из-за входа в кухню. - Что касается пребывания здесь, то я не держу помещений для посетителей: если да, то вам придется делить постель с Гэртоном или Джозефом.
«Я могу спать на стуле в этой комнате», - ответил я.
«Нет, нет! Чужой есть чужой, будь он богат или беден: я не хочу позволять кому-либо приближаться к этому месту, пока я врасплох!» - сказал невоспитанный негодяй.
После этого оскорбления моему терпению пришел конец. Я изобразил отвращение и протиснулся мимо него во двор, в спешке натыкаясь на Эрншоу. Было так темно, что я не мог видеть пути выхода; и, пока я бродил вокруг, я услышал еще один пример их вежливого поведения между собой. Сначала казалось, что молодой человек собирается подружиться со мной.
«Я пойду с ним до парка», - сказал он.
- Ты отправишься с ним в ад! воскликнул его хозяин, или кто бы то ни было его родственник. - А кто будет присматривать за лошадьми, а?
«Жизнь человека важнее, чем одно вечернее пренебрежение лошадьми: кто-то должен уйти», - пробормотала миссис Хитклифф более любезно, чем я ожидал.
- Не по твоему приказу! - возразил Гэртон. - Если ты на него рассчитываешь, то лучше помолчи.
«Тогда я надеюсь, что его призрак будет преследовать вас, и я надеюсь, что мистер Хитклифф никогда не получит другого арендатора, пока мыза не превратится в руины», - резко ответила она.
«Слушайте, слушайте, Шу ругает их!» - пробормотал Джозеф, к которому я направлялся.
Он сидел в пределах слышимости и доил коров при свете фонаря, который я бесцеремонно схватил и, крикнув, что завтра отправлю обратно, бросился к ближайшей кормке.
- Майстер, майстер, он тянет фонарь! - крикнул древний, преследуя мое отступление. «Эй, Зубастик! Эй, собака! Эй, Волк, держи его, держи его!»
Когда я открыла дверцу, два волосатых монстра налетели мне на горло, повалили меня на землю и погасили свет; в то время как смешанный хохот Хитклиффа и Гэртона положил начало моей ярости и унижению. К счастью, звери, казалось, больше стремились протянуть лапы, зевать и размахивать хвостами, чем сожрать меня живьем; но они не допустили воскрешения, и я был вынужден лежать до тех пор, пока их злобные хозяева не соблаговолят освободить меня; тогда, без шляпы и дрожа от гнева, я приказал злодеям выпустить меня - на их страх и риск, что они продержат меня еще одну минуту - с несколькими бессвязными угрозами возмездия, которые в своей неопределенной глубине ядовитости попахивали Королем Лиром.
Сила моего волнения вызвала обильное кровотечение из носа, а Хитклифф по-прежнему смеялся, а я по-прежнему ругался. Не знаю, чем бы закончилась эта сцена, если бы рядом не оказалось человека, более разумного, чем я, и более доброжелательного, чем мой конферансье. Это была Зилла, толстая домохозяйка; который наконец вышел, чтобы узнать причину шума. Она думала, что кто-то из них наложил на меня жестокие руки; и, не осмеливаясь напасть на своего хозяина, она направила свою вокальную артиллерию против молодого негодяя.
«Ну, мистер Эрншоу, - воскликнула она, - интересно, что у вас будет дальше? Мы собираемся убивать людей прямо на наших дверных камнях? Я вижу, что этот дом мне никогда не подойдет - посмотрите на беднягу, он просто задыхается! Желаю, желаю; вы не можете продолжать так. Заходите, и я это вылечу: вот и держите себя спокойно».
С этими словами она вдруг выплеснула мне на шею пинту ледяной воды и потащила на кухню. Мистер Хитклифф последовал за ним, его случайное веселье быстро угасло в его привычной угрюмости.
Я был сильно болен, у меня кружилась голова и я терял сознание; и таким образом вынужден был принять жилье под его крышей. Он велел Зилле дать мне стакан бренди, а затем прошел во внутреннюю комнату; в то время как она выразила мне соболезнования в моем печальном затруднительном положении и, повинуясь его приказам, благодаря чему я несколько ожил, проводила меня в постель.