Глава 3
Поднимаясь наверх, она посоветовала мне спрятать свечу и не шуметь; ибо у ее хозяина было странное представление о комнате, в которую она меня поместила, и он никогда никому не позволял селиться там добровольно. Я спросил причину. Она не знала, ответила она: она прожила там всего год или два; и у них происходило так много странных событий, что она не могла даже начать проявлять любопытство.
Слишком ошеломленный, чтобы самому интересоваться, я запер дверь и огляделся в поисках кровати. Вся мебель состояла из стула, пресса для одежды и большого дубового шкафа с вырезанными вверху квадратами, напоминающими окна кареты. Подойдя к этому строению, я заглянул внутрь и увидел, что это своеобразная старомодная кушетка, очень удобно сконструированная так, чтобы избавить каждого члена семьи от необходимости иметь отдельную комнату. Фактически он представлял собой небольшой чулан, а выступ окна, который он закрывал, служил столом.
Я отодвинул обшитые панелями боковины, влез внутрь с фонарем, снова собрал их вместе и почувствовал себя в безопасности от бдительности Хитклиффа и всех остальных.
На выступе, где я поставил свечу, в одном углу было свалено несколько заплесневелых книг; и он был покрыт исцарапанными на краске надписями. Однако это письмо было не чем иным, как именем, повторявшимся всевозможными буквами, большими и маленькими: Кэтрин Эрншоу, то здесь, то там меняясь на Кэтрин Хитклифф, а затем снова на Кэтрин Линтон.
В бессмысленной апатии я прислонился головой к окну и продолжал перечислять Кэтрин Эрншоу, Хитклиффа, Линтон, пока глаза не закрылись; но не успели они отдохнуть и пяти минут, как из темноты вспыхнуло сияние белых букв, яркое, как призраки, - воздух кишел Екатеринами; и, очнувшись, чтобы отбросить навязчивое имя, я обнаружил, что фитиль моей свечи лежит на одном из старинных томов и наполняет это место запахом жареной телячьей кожи.
Я затушил его и, чувствуя себя очень неловко под влиянием холода и продолжающейся тошноты, сел и развернул повреждённый том на колене. Это было Завещание, набранное мелким шрифтом и ужасно пахнущее затхлостью: на форзаце была надпись: «Кэтрин Эрншоу, ее книга» и дата, сделанная примерно четверть века назад.
Я закрыл ее и брал еще и еще, пока не осмотрел все. Библиотека Кэтрин была избранной, и ее ветхость доказывала, что ею хорошо пользовались, хотя и не совсем в законных целях: едва ли одна глава ускользнула от комментария пером и чернилами (по крайней мере, такового), охватывающего каждый кусочек бланка, оставленный принтером. Некоторые были отдельными предложениями; другие части имели форму обычного дневника, нацарапанного бесформенным детским почерком. Вверху дополнительной страницы (вероятно, настоящей сокровищницы, когда ее впервые увидели) я был очень удивлен, увидев превосходную карикатуру на моего друга Джозефа, сделанную грубо, но мощно. Во мне сразу же вспыхнул интерес к неизвестной Екатерине, и я тотчас же принялся расшифровывать ее выцветшие иероглифы.
«Ужасное воскресенье», - начинался абзац ниже. «Я бы хотел, чтобы мой отец снова вернулся. Хиндли - отвратительная замена - его поведение по отношению к Хитклиффу ужасно - Х. и я собираемся восстать - сегодня вечером мы сделали первый шаг.
«Весь день шел дождь; мы не могли ходить в церковь, поэтому Джозефу пришлось собрать собрание на чердаке; и пока Хиндли и его жена грелись внизу у удобного костра - занимаясь чем угодно, только не читая Библию, я отвечу за это, - Хитклиффу, мне и несчастному пахарю было приказано взять наши молитвенники и сесть на коня: мы выстроились в ряд на мешке с кукурузой, стонали и дрожали и надеялись, что Джозеф тоже будет дрожать, чтобы он мог дать нам короткую проповедь ради себя самого. Пустая идея! Служба длилась ровно три часа; и все же у моего брата хватило смелости воскликнуть, увидев, что мы спускаемся: «Что, уже сделано?» По воскресеньям вечером нам разрешалось играть, если мы не производили много шума; теперь достаточно простого хихиканья, чтобы загнать нас в угол.
«Ты забываешь, что у тебя здесь есть хозяин, - говорит тиран. - Я уничтожу первого, кто выведет меня из себя! Я настаиваю на полной трезвости и молчании. О боже! Это ты? Фрэнсис, дорогая, дерни его за волосы, пока ты проходишь: я слышал, как он щелкнул пальцами». Мы устроились настолько уютно, насколько позволяли наши возможности, в арке комода. Я только что скрепил наши передники и повесил их как занавеску, когда пришел Джозеф с поручением из конюшни. Он срывает мою работу, затыкает мне уши и каркает:
«Мастера только что похоронили, и суббота не была объявлена, и в ваших ушах все еще звучит Евангелие, и вы смеете смеяться! Стыдно вам! садись, больной ребенок! Хороших книг достаточно, если вы их прочитаете. Садитесь и подумайте о своих совках!
«Сказав это, он заставил нас так выровнять наши позиции, чтобы мы могли получить от далекого костра тусклый луч, показывающий нам текст древесины, которую он нам навязал. Я не мог вынести этого занятия. Я взял свой тусклый том за черпак и швырнул его в собачью конуру, поклявшись, что ненавижу хорошую книгу. Хитклифф пнул свою туда же. Затем поднялся гвалт!
«Майстер Хиндли!» - крикнул наш капеллан. - Майстер, идите сюда! Мисс Кэти оторвалась от «Шлема спасения», а Хитклифф приступил к первой части «Бродного пути к разрушению!» Это просто дерзко, что вы позволяете им идти такой походкой. Эх! этот старик зашнуровывал их как следует, но он сдох!
«Хиндли поспешил из своего рая у очага и, схватив одного из нас за воротник, а другого за руку, швырнул обоих на заднюю кухню; где, как утверждал Джозеф, »старый Ник« приведет нас так же уверенно, как и мы живые; и, настолько утешенные, каждый из нас искал отдельный уголок, чтобы дождаться его прихода. Я достал эту книгу и горшок с чернилами с полки и толкнул дверь дома, чтобы дать мне Свет, и у меня есть время написать двадцать минут, но мой спутник нетерпелив и предлагает нам забрать плащ молочницы и побегать по болотам под его укрытием. Приятное предложение - и тогда, если угрюмый старик войдет, он может поверить, что его пророчество сбылось, - под дождем мы не можем быть более влажными или холодными, чем мы здесь.
* * * * * *
Полагаю, Кэтрин выполнила свой замысел, поскольку следующее предложение было посвящено другой теме: она стала плаксивой.
«Как мало я мечтал, что Хиндли когда-нибудь заставит меня так плакать!» она написала. «Моя голова болит так, что я не могу держать ее на подушке; и все же я не могу сдаться. Бедный Хитклифф! Хиндли называет его бродягой и не позволяет ему ни сидеть с нами, ни есть с нами больше; и он говорит, что мы с ним не должны играть вместе, и угрожает выгнать его из дома, если мы нарушим его приказы. Он обвиняет нашего отца (как он посмел?) в том, что он обращается с Х. слишком либерально; и клянется, что он вернет его в нужное место…
* * * * * *
Я стал сонно кивать над тусклой страницей: взгляд мой блуждал от рукописи к печати. Я увидел заголовок с красным орнаментом: «Семьдесят раз по семь и первый из семидесяти первого. Благочестивая беседа, произнесенная преподобным Джабезом Брандерхэмом в часовне Гиммерден-Соу». И пока я полусознательно пытался угадать, что скажет Джабез Брандерхэм о своем предмете, я снова упал в постель и уснул. Увы, последствия плохого чая и плохого настроения! Что еще могло заставить меня провести такую ужасную ночь? Я не помню другого, кого я мог бы с ним сравнить, поскольку я был способен страдать.
Я начал мечтать почти до того, как перестал осознавать свое местонахождение. Я думал, что сейчас утро; и я отправился домой с Джозефом в качестве проводника. Снег лежал на нашей дороге глубиной в несколько ярдов; и пока мы шли дальше, мой спутник утомлял меня постоянными упреками, что я не взял с собой паломнический посох, говоря, что я никогда не смогу войти в дом без него, и хвастливо размахивая тяжелой дубинкой, которая, как я понял, имела такое название. На мгновение мне показалось абсурдным, что мне понадобится такое оружие, чтобы получить доступ в свой дом. Тогда меня осенила новая идея. Я туда не собирался: мы ехали, чтобы послушать знаменитую проповедь Джабеза Брандерхама из текста «Семьдесят раз по семь»; и либо Джозеф, проповедник, либо я совершили «Первое из семидесяти первых» и должны были быть публично разоблачены и отлучены от церкви.
Мы пришли в часовню. Я действительно проходил его во время своих прогулок дважды или трижды; он лежит в лощине между двумя холмами: возвышенной лощине, недалеко от болота, торфяная влага которого, как говорят, отвечает всем целям бальзамирования немногих трупов, положенных там. Крыша до сих пор сохранилась целой; но так как жалованье священнослужителя составляет всего двадцать фунтов в год, а дом с двумя комнатами грозит быстро превратиться в одну, ни один священнослужитель не возьмет на себя обязанности пастыря, тем более, что в настоящее время сообщается, что его паства скорее позволит ему умереть с голоду, чем увеличит жизнь на один пенни из своего кармана. Однако в моем сне у Джабеза было полное и внимательное собрание; и он проповедовал - боже мой! какая проповедь; разделен на четыреста девяносто частей, каждая из которых полностью равна обычному обращению с кафедры, и каждая обсуждает отдельный грех! Где он их искал, я не могу сказать. У него была своя собственная манера истолковывать эту фразу, и казалось необходимым, чтобы брат каждый раз совершал разные грехи. Они носили весьма любопытный характер: странные проступки, о которых я раньше и не подозревал.
Ох, как я устал. Как я корчилась, и зевала, и кивала, и оживала! Как я ущипнул и уколол себя, и протер глаза, и встал, и снова сел, и подтолкнул Джозефа, чтобы он сообщил мне, сделал бы он когда-либо это. Я был обречен выслушивать все: наконец, он добрался до «Первого из Семьдесят Первого». В этот кризис на меня снизошло внезапное вдохновение; Я был побужден подняться и осудить Джабеза Брандерхама как грешника греха, который ни один христианин не нуждается в прощении.
«Сэр, - воскликнул я, - сидя здесь, в этих четырех стенах, за один раз, я вынес и простил четыреста девяносто глав ваших речей. Семьдесят раз семь раз я поднимал шляпу и собирался уйти - Семьдесят раз семь раз вы нелепо заставили меня вернуться на свое место. Четыреста девяносто первый - это слишком. Товарищи-мученики, набросьтесь на него! Тащите его вниз и раздавите его на атомы, это место тот, кто знает его, может больше его не знать!»
«Ты - Человек!» - воскликнул Жабез после торжественной паузы, склонившись над подушкой. «Семьдесят раз семь раз ты широко исказил свой лик - семьдесят семь раз я советовался с душой моей - Вот, это человеческая слабость: и это может быть оправдано! Пришел Первый из Семьдесят Первых. Братья, исполните над ним написанный суд. Такая честь будет у всех святых Его!»
С этим заключительным словом все собрание, подняв свои паломнические посохи, всем скопом бросилось вокруг меня; и я, не имея оружия, которое можно было бы поднять в целях самообороны, начал бороться с Джозефом, моим ближайшим и самым свирепым противником, за него. В слиянии толпы пересеклось несколько дубинок; удары, направленные на меня, пришлись и на другие бра. Вскоре вся часовня огласилась стуками и ответными стуками: рука каждого была против соседа; и Брандерхэм, не желая оставаться без дела, излил свое рвение ливнем громких стуков по доскам кафедры, которые отреагировали так энергично, что, наконец, к моему невыразимому облегчению, они разбудили меня. И что же послужило причиной такого огромного волнения? Что сыграло роль Джабеза в этом скандале? Всего лишь ветка ели, которая коснулась моей решетки под проносящимся порывом ветра и задребезжала своими сухими шишками о стекла! Я слушал с сомнением мгновение; заметил возмутителя, потом повернулся, задремал и снова увидел сон: если можно, еще неприятнее, чем прежде.
На этот раз я вспомнил, что лежу в дубовой чулане, и отчетливо слышу порывистый ветер и шелест снега; Я также услышал, как еловая ветка повторяет свой дразнящий звук, и приписал это правильной причине; но это меня так раздражало, что я решил, если возможно, заставить его замолчать; и, подумал я, я поднялся и попытался отпереть окно. Крючок был впаян в скобу: обстоятельство, замеченное мной во время бодрствования, но забытое. - Тем не менее я должен остановить это! - пробормотал я, постукивая костяшками пальцев по стеклу и протягивая руку, чтобы схватить назойливую ветку; вместо этого мои пальцы сомкнулись на пальцах маленькой ледяной ручки!
Сильный кошмар кошмара охватил меня: я попытался отдернуть руку, но рука вцепилась в нее, и самый меланхоличный голос всхлипнул:
- Впустите меня, впустите меня!
«Кто ты?» - спросил я, пытаясь тем временем высвободиться.
«Кэтрин Линтон», - ответило оно, дрожа, (почему я подумал о «Линтоне»? Я двадцать раз прочитал «Эрншоу» ради Линтона), - «Я вернулся домой: я заблудился на болоте!»
Пока он говорил, я смутно различил детское лицо, смотрящее в окно. Террор сделал меня жестоким; и, обнаружив бесполезность попыток стряхнуть это существо, я притянул его запястье к разбитому стеклу и стал тереть его взад и вперед, пока кровь не потекла и не пропитала постельное белье; оно все равно вопило: «Впусти меня!» и продолжал упорно хвататься, почти сводя меня с ума от страха.
«Как я могу!» - сказал я подробно. «Отпусти меня, если хочешь, чтобы я тебя впустил!»
Пальцы расслабились, я выхватил свой из отверстия, торопливо сложил книги пирамидкой против него и заткнул уши, чтобы не слышать жалобную молитву.
Мне показалось, что я держал их закрытыми более четверти часа; однако, как только я прислушался снова, раздался жалобный стон!
«Прочь!» - крикнул я. - Я никогда тебя не впущу, даже если ты будешь просить двадцать лет.
«Прошло двадцать лет, - оплакивал голос. - Двадцать лет. Я двадцать лет был брошенным!»
При этом снаружи послышалось слабое царапанье, и стопка книг двинулась, как будто брошенная вперед.
Я попытался вскочить; но не мог пошевелить конечностью; и так громко закричал в безумном страхе.
К моему замешательству, я обнаружил, что крик был не идеальным: поспешные шаги приблизились к двери моей комнаты; кто-то энергичной рукой толкнул ее, и свет замерцал сквозь квадраты в изголовье кровати. Я все же сидел, дрожа, и вытирал пот со лба; незваный гость, казалось, колебался и что-то бормотал про себя.
Наконец, сказал он полушепотом, явно не ожидая ответа:
- Есть здесь кто-нибудь?
Я счел за лучшее признаться в своем присутствии; поскольку я знал акцент Хитклиффа и боялся, что он может искать дальше, если я промолчу.
С этим намерением я повернулся и открыл панели. Я еще не скоро забуду эффект, произведенный моим поступком.
Хитклифф стоял у входа в рубашке и брюках; со свечой, капающей на его пальцы, и лицом, белым, как стена позади него. Первый скрип дуба поразил его, как удар током: свет вырвался из его рук на расстояние нескольких футов, и его волнение было настолько сильным, что он едва мог поднять его.
«Это всего лишь ваш гость, сэр», - крикнул я, желая избавить его от унижения, связанного с дальнейшим разоблачением его трусости. «Я имел несчастье кричать во сне из-за ужасного кошмара. Извините, что побеспокоил вас».
«О, черт возьми вас, мистер Локвуд! Я бы хотел, чтобы вы были в...» - начал мой хозяин, устанавливая свечу на стул, потому что он не мог держать ее устойчиво. - И кто тебя ввёл в эту комнату? - продолжал он, впиваясь ногтями в ладони и скрежетая зубами, чтобы подавить верхнечелюстные судороги. «Кто это был? Я собираюсь немедленно выгнать их из дома!»
«Это была твоя служанка Зилла», - ответил я, бросаясь на пол и быстро снова одеваясь. «Мне было бы все равно, если бы вы это сделали, мистер Хитклифф; она этого вполне заслуживает. Я полагаю, что она хотела получить еще одно доказательство того, что это место населено привидениями, за мой счет. Да, оно кишит призраками и гоблинами! У вас есть основания заткнуть это, уверяю вас. Никто не поблагодарит вас за сон в таком логове!»
«Что ты имеешь в виду?» - спросил Хитклифф, - «и что ты делаешь? Ложись и заканчивай ночь, раз уж ты здесь; но, ради всего святого! не повторяй этот ужасный шум: ничто не может его оправдать, если только тебе не перережут горло!»
«Если бы эта маленькая злодейка забралась в окно, она, наверное, задушила бы меня!» Я вернулся. «Я не собираюсь снова терпеть преследования ваших гостеприимных предков. Разве преподобный Джабез Брандерхем не был вам родственником по материнской линии? А эта распутница, Кэтрин Линтон, или Эрншоу, или как ее звали - должно быть, она была подменышем - злая маленькая душа! Она сказала мне, что ходила по земле эти двадцать лет: справедливое наказание за ее смертные проступки, я не сомневаюсь!»
Едва были произнесены эти слова, как я вспомнил о ассоциации Хитклиффа с именем Кэтрин в книге, которая совершенно выскользнула из моей памяти, пока таким образом не проснулась. Я покраснел от своей невнимательности, но, не выказав дальнейшего осознания обиды, поспешил добавить: «Правда в том, сэр, что я провел первую часть ночи в…» Тут я снова остановился - я собирался сказать «просматривая эти старые тома», тогда это раскрыло бы мое знание их письменного, а также их печатного содержания; поэтому, поправляясь, я продолжал: «Записывая имя, нацарапанное на подоконнике. Монотонное занятие, рассчитанное на то, чтобы усыпить меня, вроде счета, или...»
- Что вы имеете в виду, разговаривая со мной таким образом! - прогремел Хитклифф с дикой яростью. - Как... как ты смеешь находиться под моей крышей? Боже, он сошел с ума, говоря такое! И он в ярости ударил себя по лбу.
Я не знал, возмущаться ли этим языком или продолжать объяснение; но он, казалось, был так сильно затронут, что я сжалился и продолжил свои мечты; утверждая, что я никогда раньше не слышал имени «Кэтрин Линтон», но частое перечитывание его производило впечатление, которое персонифицировало себя, когда я больше не контролировал свое воображение. Пока я говорил, Хитклифф постепенно упал обратно под прикрытие кровати; наконец сел, почти спрятавшись за ним. Однако по его неровному и прерывистому дыханию я догадался, что он изо всех сил пытается подавить избыток сильного волнения. Не желая показывать ему, что я слышал конфликт, я продолжил туалет довольно шумно, посмотрел на часы и произнес монолог о продолжительности ночи: «Еще нет трех часов! Я мог бы поклясться, что было шесть. Время здесь замирает: мы, должно быть, отправились отдыхать в восемь!»
«Зимой всегда в девять, а подъем в четыре», - сказал мой хозяин, сдерживая стон, и, как мне показалось, движением тени своей руки вытер слезу из глаз. «Мистер Локвуд, - добавил он, - вы можете пройти в мою комнату: вы будете только мешать, так рано спустившись вниз, а ваш детский крик послал мне сон к черту».
«И для меня тоже», - ответил я. «Я погуляю по двору до рассвета, а потом пойду; и не бойтесь повторения моего вторжения. Я теперь совершенно излечился от поиска удовольствий в обществе, будь то деревня или город. Разумный человек должен находить себе достаточное общество».
“Восхитительная компания!” - пробормотал Хитклифф. «Возьмите свечу и идите куда хотите. Я сейчас к вам присоединюсь. Но держитесь подальше от двора, собаки расцеплены, и дом - Юнона стоит там на страже, и - нет, вы можете только бродить по ступенькам и коридорам. Но прочь! Я приду через две минуты!»
Я повиновался настолько, что вышел из комнаты; когда, не зная, куда ведут узкие вестибюли, я остановился и невольно стал свидетелем суеверия со стороны моего домовладельца, которое, как ни странно, противоречило его кажущемуся здравому смыслу. Он забрался на кровать и распахнул решетку, разразившись неконтролируемой яростью слез. «Входите, входите!» он рыдал. «Кэти, приди. О, прийди - еще раз! О! душа моя! услышь меня в этот раз, Кэтрин, наконец!» Призрак проявлял обычный каприз призрака: он не подавал никаких признаков существования; но снег и ветер дико проносились сквозь меня, достигая даже моей станции и задувая свет.
В потоке горя, сопровождавшем этот бред, была такая тоска, что мое сострадание заставило меня не обращать внимания на его глупость, и я отстранился, наполовину рассердившись из-за того, что вообще слушал, и досадуя на то, что рассказал свой нелепый кошмар, поскольку он вызвал эту агонию; хотя почему было выше моего понимания. Я осторожно спустился в нижние помещения и приземлился на задней кухне, где компактно собравшиеся отблески огня позволили мне снова зажечь свечу. Ничто не шевелилось, кроме пятнистой серой кошки, которая выползла из пепла и приветствовала меня ворчливым мяуканьем.
Две скамейки, разделенные на части круга, почти окружали очаг; на одном из них я растянулся, а Грималкин сел на другой. Мы оба кивнули, прежде чем кто-то вторгся в наше убежище, а затем это был Джозеф, шаркающий вниз по деревянной лестнице, которая исчезла в крыше, через ловушку: я полагаю, восхождение на свой чердак. Он бросил зловещий взгляд на маленькое пламя, которое я уговорил заиграть между ребер, сбил кошку с возвышения и, заняв освободившееся место, начал набивать трехдюймовую трубку табаком. Мое присутствие в его святилище, очевидно, сочли за бесстыдство, слишком постыдное, чтобы его замечать: он молча поднес трубку к губам, скрестил руки на груди и затянулся. Я позволил ему наслаждаться роскошью без раздражения; и, высосав свой последний венок и глубоко вздохнув, он встал и ушел так же торжественно, как и пришел.
Следующим раздался более упругий шаг; и теперь я открыл рот, чтобы пожелать «доброго утра», но снова закрыл его, приветствие так и не было достигнуто; ибо Гэртон Эрншоу совершал свою молитву вполголоса, выкрикивая проклятия против каждого предмета, к которому прикасался, в то время как он рылся в углу в поисках заступа или лопаты, чтобы копать сугробы. Он взглянул через спинку скамейки, раздувая ноздри, и так же мало думал об обмене любезностями со мной, как и с моим спутником, котом. По его приготовлениям я догадался, что выход разрешен, и, встав с жесткого дивана, сделал движение, чтобы последовать за ним. Он заметил это и ткнул во внутреннюю дверь концом лопаты, давая невнятным звуком понять, что есть место, куда мне следует идти, если я сменю местность.
Она выходила в дом, где уже шевелились женщины; Зилла с помощью огромных мехов гоняла хлопья пламени в дымоход; и миссис Хитклифф, стоящая на коленях у очага и читающая книгу при свете пламени. Она держала руку между пламенем печи и глазами и, казалось, была поглощена своим занятием; воздерживаясь от этого только для того, чтобы упрекнуть служанку за то, что она посыпала ее искрами, или оттолкнуть время от времени собаку, которая уткнулась носом ей в лицо. Я был удивлен, увидев там еще и Хитклиффа. Он стоял у костра спиной ко мне, заканчивая бурную сцену с бедной Зиллой; которая то и дело прерывала свою работу, чтобы поднять край фартука и издавать негодующий стон.
- А ты, ничтожная... - вырвался он, когда я вошел, обращаясь к невестке и употребляя эпитет, столь же безобидный, как утка или овца, но обычно обозначаемый тире. «Вот ты снова занимаешься своими праздными проделками! Остальные зарабатывают себе на хлеб - ты живешь на мою милостыню! Убери свой мусор и найди себе занятие. Ты заплатишь мне за то, что ты вечно будешь на моих глазах - слышишь, проклятый нефрит?»
«Я уберу свой мусор, потому что вы можете заставить меня, если я откажусь», - ответила барышня, закрывая книгу и бросая ее на стул. - А я ничего не сделаю, хоть ты и ругайся, кроме того, что мне заблагорассудится!
Хитклифф поднял руку, и говорящий отпрыгнул на безопасное расстояние, очевидно, почувствовав ее вес. Не желая развлекать себя дракой кошек с собаками, я быстро шагнул вперед, как будто жаждущий приобщиться к теплу очага и ничего не подозревавший о прерванном споре. У каждого было достаточно приличия, чтобы приостановить дальнейшие военные действия: Хитклифф под искушением засунул кулаки в карманы; Миссис Хитклифф скривила губу и подошла к дальнему сиденью, где сдержала свое слово, играя роль статуи до конца моего пребывания. Это было недолго. Я отказался присоединиться к их завтраку и с первыми лучами рассвета воспользовался возможностью вырваться на свежий воздух, теперь чистый, неподвижный и холодный, как неосязаемый лед.
Мой домовладелец крикнул мне, чтобы я остановился, прежде чем я доберусь до конца сада, и предложил проводить меня через болото. Он правильно сделал, потому что весь холм представлял собой один волнистый белый океан; вздутия и падения не указывали на соответствующие подъемы и впадины земли: по крайней мере, многие ямы были заполнены до уровня; и целые гряды курганов, отбросы карьеров, стертые с карты, которую оставила в моем воображении моя вчерашняя прогулка. Я заметил, что на одной стороне дороги, с интервалом в шесть или семь ярдов, по всей длине бесплодной земли тянулась линия вертикальных камней: они были воздвигнуты и обмазаны известью с целью служить ориентирами в темноте, а также когда падение, подобное нынешнему, сбило с толку глубокие болота по обе стороны от более твердой тропы; но, за исключением грязной точки, указывающей туда и сюда, все следы их существования исчезли, и мой спутник счел это необходимым чтобы часто предупреждать меня, чтобы я повернул вправо или влево, когда мне казалось, что я правильно иду по извилистым дорогам.
Мы немного обменялись разговорами, и он остановился у входа в парк Трашкросс, сказав: «Я не могу здесь ошибиться. Наши прощания ограничились поспешным поклоном, а затем я двинулся вперед, полагаясь на свои силы; потому что сторожка привратника еще пуста. Расстояние от ворот до Грейнджа - две мили; Думаю, мне удалось сделать это четыре раза, заблудившись среди деревьев и увязнув по шею в снегу: затруднительное положение, которое могут оценить только те, кто испытал это. Во всяком случае, каковы бы ни были мои странствия, когда я вошел в дом, часы пробили двенадцать; а это давало ровно час на каждую милю обычного пути от Грозового перевала.
Моя человеческая сущность и ее спутники бросились меня приветствовать; восклицая с шумом, они совершенно выдали меня: все предполагали, что я погиб прошлой ночью; и они задавались вопросом, как им приступить к поискам моих останков. Я приказал им замолчать теперь, когда они увидели, что я вернулся, и, оцепенев до глубины души, я потащился наверх; откуда, надев сухую одежду и прохаживаясь туда-сюда тридцать или сорок минут, чтобы восстановить животный жар, я отправился в свой кабинет, слабый, как котенок: почти слишком сильный, чтобы наслаждаться веселым огнем и дымящимся кофе, который слуга приготовил для моего освежения.