Глава 23
Дождливая ночь сменилась туманным утром - наполовину морозным, наполовину с моросью - и временные ручьи пересекали наш путь, журча с возвышенностей. Мои ноги были полностью промокшими; я был раздражён и подавлен; именно такое настроение подходило для того, чтобы в полной мере испытать все эти неприятности. Мы вошли в дом через кухню, чтобы выяснить, действительно ли мистер Хитклифф отсутствует: потому что я не особенно верил его собственному утверждению.
Джозеф, казалось, сидел в каком-то своём собственном элизиуме в одиночестве, рядом с громким камином; на столе перед ним - кварт пива, усеянный крупными кусками поджаренного овсяного хлеба; а в его короткой черной трубке дымился табак. Кэтрин побежала к камину, чтобы согреться. Я спросила, дома ли хозяин? Моё вопрос оставался без ответа так долго, что я подумала, что старик оглох, и повторила его громче.
“Нэ - ай!” - рявкнул он, точнее, закричал через нос. “Нэ - ай! йа муху назад, куда ты пришёл”.
«Джозеф!» - воскликнул раздражённый голос одновременно со мной из внутренней комнаты. «Сколько раз мне тебя звать? Теперь остались только несколько красных пепельцев. Джозеф! иди сюда прямо сейчас!»
Энергичные дуновения и решительный взгляд в камин говорили о том, что он не слышит этого обращения. Домоправительница и Гэртон были невидимы; один ушёл по делу, а другой, вероятно, за работой. Мы знали тон Линтона и вошли.
«О, надеюсь, ты умрёшь на чердаке, с голоду!» - сказал мальчик, принимая наше появление за прибытие своего небрежного слуги.
Он остановился, заметив свою ошибку: его кузен бросился к нему.
-Это вы, мисс Линтон? - сказал он, поднимая голову с подлокотника большого кресла, в котором он отдыхал. - Нет, не целуйтесь: у меня дыхание перехватило. Боже мой! Папа сказал, что вы заглянете, - продолжал он, немного оправившись после объятий Кэтрин; в то время как она стояла рядом и выглядела очень раскаянной. - Не могли бы вы закрыть дверь, пожалуйста? Вы оставили её открытой; и эти - эти отвратительные существа не принесут углей в камин. Так холодно!«
Я разрыхлила угли и сама принесла полное ведро. Больной жаловался, что его засыпало пеплом; но у него был надоедливый кашель, и он выглядел горячим и больным, поэтому я не делала ему замечаний.
-Ну, Линтон, - пробормотала Кэтрин, когда его морщинистый лоб расслабился, - вы рады меня видеть? Могу ли я чем-нибудь вам помочь?
«Почему ты не пришёл раньше?» - спросил он. «Тебе следовало прийти вместо того, чтобы писать. Меня ужасно утомляло написание этих длинных писем. Я бы гораздо больше предпочёл поговорить с тобой. А теперь я не могу ни разговаривать, ни чем-либо ещё заниматься. Интересно, где Зилла! Не пройдёшь ли ты» (глянул на меня) «в кухню и посмотришь?»
Я не получил благодарности за мою предыдущую услугу; и, будучи неохотным бегать туда-сюда по его указке, я ответил -
«Там никого нет, кроме Джозефа.»
«Я хочу пить», - воскликнул он раздражённо, отворачиваясь. «Зилла всё время носится в Гиммертон с тех пор, как папа уехал: это ужасно! А мне приходится спускаться сюда - они решили никогда меня не слушать наверху.»
«Твой отец внимателен к тебе, господин Хитклифф?» - спросила я, заметив, что Екатерина сдерживает свои дружеские попытки.
«Внимательный? Он делает их хотя бы немного внимательнее», - воскликнул он. «Противные создания! Знаете ли вы, мисс Линтон, что этот грубиян Гэртон смеется надо мной! Я его ненавижу! действительно, я ненавижу их всех: они отвратительные существа.»
Кэти начала искать воду; она заметила кувшин в серванте, наложила стакан и принесла его. Он велел ей добавить ложку вина из бутылки на столе; и, выпив небольшую часть, казался более спокойным и сказал, что она очень добра.
«А ты рада меня видеть?» - спросила она, повторяя свой прежний вопрос и радуясь, заметив слабый намек на улыбку.
«Да, я таков. Это что-то новое - слышать такой голос, как у вас!» - ответил он. «Но я был расстроен, потому что вы не пришли. И папа клялся, что это из-за меня: он называл меня жалким, шаркающим, никчёмным созданием; и говорил, что вы меня презираете; и если бы он был на моём месте, он бы уже давно стал более хозяином Грэндж, чем ваш отец. Но вы ведь не презираете меня, не так ли, мисс-?»
«Я хочу, чтобы вы называли меня Кэтрин или Кэти», - перебила моя молодая леди. «Презирать вас? Нет! После папы и Эллен я люблю вас больше, чем кого-либо ещё живого. Но я не люблю мистера Хитклиффа; и я боюсь приходить, когда он вернётся: надолго ли он собирается отсутствовать?»
«Не много, - ответил Линтон, - но он часто ездит на болота с началом охотничьего сезона; и ты могла бы провести со мной час или два в его отсутствие. Скажи же, что согласна. Думаю, я не буду с тобой сварлив; ты бы не раздражала меня, и всегда была готова помочь мне, не так ли?»
«Да, - сказала Кэтрин, гладя его длинные мягкие волосы, - если бы я только могла получить согласие папы, я бы проводила с тобой половину своего времени. Милый Линтон! Хотелось бы, чтобы ты был моим братом.»
«А тогда бы ты любила меня так же, как папу?» - заметил он более весело. «Но папа говорит, что ты бы любила меня больше, чем его и весь мир, если бы была моей женой; так что я предпочел бы, чтобы так и было.»
«Нет, я никогда не должна любить кого-либо больше, чем папу», - серьезно ответила она. «А люди иногда ненавидят своих жен; но не сестер и братьев: а если бы ты был из них, ты жил бы с нами, и папа любил бы тебя так же, как меня.»
Линтон отрицал, что люди когда-либо ненавидят своих жен; но Кэти утверждала, что это так, и, по своему разумению, привела в пример неприязнь его собственного отца к её тёте. Я пытался остановить её неосмотрительный язык. Мне не удавалось, пока она не выложила всё, что знала. Молодой Хитклифф, сильно раздражённый, утверждал, что её рассказ ложный.
«Папа сказал мне; и папа не говорит ложь», - дерзко ответила она.
«Мой папа пренебрегает твоим!» - воскликнул Линтон. «Он называет его подлецом и дураком.»
«Твой - злой человек», - ответила Екатерина; «и тебе очень непослушно осмеливаться повторять то, что он говорит. Он должен быть злым, раз заставил тетю Изабеллу оставить его так, как она это сделала.»
«Она его не оставляла», - сказал мальчик; «ты не должна мне противоречить.»
«Она оставила», - воскликнула моя юная госпожа.
«Ну, я тебе кое-что скажу!» - сказал Линтон. «Твоя мать ненавидела твоего отца: вот так.»
«О!» - воскликнула Екатерина, слишком рассерженная, чтобы продолжать.
«А она любила моего», - добавил он.
«Ты маленький лгун! Теперь я тебя ненавижу!» - запыхавшись, сказала она, и её лицо покраснело от страсти.
«Она любила! она любила!» - пел Линтон, опускаясь в углубление своего кресла и откидывая голову назад, чтобы насладиться волнением другого спорщика, стоявшего за ним.
«Тише, мистер Хитклифф!» - сказала я; «это ведь тоже история твоего отца, полагаю.»
- Нет: ты заткнись! - ответил он. - Она сделала, она сделала, Кэтрин! она сделала, она сделала!
Кэти, вне себя, сильно толкнула стул, и он упал на одну из подлокотников. Его тут же охватил удушающий кашель, который скоро положил конец его триумфу. Он длился так долго, что испугал даже меня. Что касается его кузины, она плакала изо всех сил, ужасаясь содеянному злу; хотя ничего не говорила. Я держала его, пока приступ не исчерпал себя. Потом он оттолкнул меня и молча опустил голову. Кэтрин также остановила свои причитания, села напротив и торжественно посмотрела в огонь.
- Как ты себя чувствуешь теперь, мастер Хизклифф? - спросила я, подождав десять минут.
«Я бы хотел, чтобы она чувствовала то же, что и я», - ответил он: «злая, жестокая штука! Гэртон никогда меня не трогает: он ни разу не ударил меня в жизни. А сегодня я вёл себя лучше: и там -» его голос оборвался на всхлипе.
«Я тебя не ударяла!» - пробормотала Кэти, прикусывая губу, чтобы не разразиться очередной порцией эмоций.
Он вздыхал и стонал, словно страдал крайне тяжело, и продолжал это примерно четверть часа; очевидно, чтобы огорчить свою кузину, ибо каждый раз, когда он слышал сдержанный всхлип с её стороны, он снова добавлял боль и трагичность в интонацию своего голоса.
«Мне жаль, что я тебя ранила, Линтон», - наконец сказала она, на пределе терпения. «Но я не могла пострадать от этого маленького толчка, и я и не думала, что ты можешь пострадать: ты ведь не такой уж большой, правда, Линтон? Не оставляй меня с мыслью, что я причинила тебе вред. Ответь! скажи мне что-нибудь.»
«Я не могу с тобой говорить», - пробормотал он; «ты так меня обидела, что я буду всю ночь лежать, задыхаясь от этого кашля. Если бы ты сама им болела, ты бы знала, что это такое; но ты спокойно будешь спать, пока я мучаюсь, и рядом никого нет. Интересно, как бы тебе понравилось проводить эти ужасные ночи!» И он начал громко плакать, испытывая жалость к себе.
«Раз уж у тебя привычка проводить ужасные ночи», - сказал я, - «это не мисс нарушит твой покой: с тобой было бы одно и то же, даже если бы её никогда не было. Однако она больше не потревожит тебя; и, возможно, тебе станет спокойнее, когда мы уйдём.»
«Мне нужно идти?» - с грустью спросила Кэтрин, наклоняясь над ним. «Ты хочешь, чтобы я ушла, Линтоне?»
«Ты не можешь изменить того, что сделала», - раздраженно ответил он, отстраняясь от неё, «если только ты не сделаешь хуже, доведя меня до лихорадки своими дразнилками.»
«Ну, значит, мне всё-таки идти?» - повторила она.
-Оставьте меня в покое, по крайней мере, - сказал он; - я не выношу вашего говорения.
Она задержалась и какое-то время упорно сопротивлялась моим уговором уйти; но так как он ни разу не поднял головы и не сказал ни слова, она, наконец, сделала движение к двери, и я последовал за ней. Нас отозвал крик. Лингтон скользнул с места на каминную плиту и лежал, корчась в чисто своевольной прихоти избалованного ребенка, решившего быть настолько мучительным и изнуряющим, насколько это возможно. Я полностью оценил его характер по его поведению и сразу понял, что пытаться его ублажить было бы пустой тратой сил. Не так поступила моя спутница: она в ужасе бросилась обратно, опустилась на колени, плакала, успокаивала и умоляла, пока он не успокоился от нехватки дыхания, отнюдь не из чувства вины за причиненную ей тревогу.
«Я подниму его на скамью, - сказал я, - и он может вертеться, как ему нравится: мы не можем тратить время, наблюдая за ним. Надеюсь, вы удовлетворены, мисс Кэти, что вы не та, кто приносит ему пользу, и что его состояние здоровья не вызвано привязанностью к вам. Ну вот, он тут! Пойдем отсюда: как только он поймет, что рядом никого нет, кому интересны его выходки, ему будет приятно лежать спокойно.»
Она подложила под его голову подушку и предложила ему немного воды; он отказался от воды и крутился на подушке, словно на камне или деревянном бруске. Она попыталась уложить её удобнее.
«Со мной это не прокатит, - сказал он; - она недостаточно высокая.»
Кэтрин принесла другую подушку, чтобы положить её сверху.
«Слишком высокая», - пробормотало провоцирующее создание.
«Как же мне её расположить?» - спросила она в отчаянии.
Он обвился вокруг неё, когда она наполовину стояла на коленях у скамьи, и сделал её плечо своей опорой.
«Нет, так не пойдёт», - сказал я. «Тебе придётся довольствоваться подушкой, Мастер Хитклифф. Мисс уже слишком много времени потратила на тебя: мы не можем оставаться здесь ни на пять минут дольше».
«Да, да, мы можем!» - ответила Кэти. «Он сейчас добрый и терпеливый. Он начинает думать, что у меня сегодня будет гораздо больше страданий, чем у него, если я поверю, что после моего визита ему стало хуже: и тогда я не осмелюсь приходить снова. Скажи правду об этом, Линтон; ведь я не должна приходить, если причинила тебе боль».
«Ты должна прийти, чтобы вылечить меня», - ответил он. «Ты обязана прийти, потому что причинила мне боль: тебе известно, что очень сильно! Я не был так болен, когда ты вошла, как сейчас - разве не так?»
«Но ты сама заболела из-за того, что плакала и приходила в ярость. - Я же не всё это сделала», - сказала его двоюродная сестра. «Однако теперь мы будем друзьями. И ты хочешь меня: тебе бы действительно хотелось иногда меня видеть?»
«Я же говорил тебе, что хочу», - раздражённо ответил он. «Сядь на скамью и позволь мне облокотиться на твоё колено. Точно так же, как мама делала это целыми днями. Сиди совсем тихо и не разговаривай: но ты можешь спеть песню, если умеешь петь; или рассказать красивую длинную интересную балладу - одну из тех, которых ты обещала меня научить; или рассказ. Хотя я бы предпочёл балладу: начинай.»
Кэтрин повторила самую длинную, какую смогла вспомнить. Занятие доставляло обоим огромное удовольствие. Линтон хотел ещё одну, а потом ещё одну, несмотря на мои решительные возражения; и так они продолжали до полуночи, когда мы услышали Гэртона во дворе, возвращающегося на обед.
«А завтра, Кэтрин, ты будешь здесь завтра?» - спросил молодой Хитклифф, держа её за платье, пока она неохотно вставала.
«Нет», - ответила я, - «и на следующий день тоже нет». Однако она, очевидно, дала иной ответ, потому что его лоб прояснился, когда она наклонилась и прошептала ему на ухо.
«Ты не пойдёшь завтра, помни, мисс!» - начала я, когда мы уже вышли из дома. - «Ты же не мечтаешь об этом, правда?»
Она улыбнулась.
«О, я позабочусь об этом», - продолжила я. - «Я отремонтирую тот замок, и ты иначе не сможешь сбежать».
«Я могу перелезть через стену», - сказала она, смеясь. «Грэндж - это не тюрьма, Эллен, и ты не моя тюремщица. И к тому же мне почти семнадцать: я женщина. И я уверена, что Линтон быстро бы выздоровел, если бы я за ним присматривала. Я старше его, знаешь, и мудрее: менее детская, не так ли? А он скоро будет делать то, что я ему прикажу, с небольшим уговариванием. Он прелестный маленький ангелочек, когда ведёт себя хорошо. Я бы так баловала его, если бы он был мой. Мы бы никогда не ссорились, не так ли, после того как привыкли друг к другу? Тебе не нравится он, Эллен?»
«Как он!» - воскликнула я. - «Самый злобный кусочек болезненного человечка, который когда-либо дотягивался до подросткового возраста. К счастью, как догадывался мистер Хитклифф, ему не удастся дожить до двадцати. Я сомневаюсь, что он увидит весну, правда. И семье его совсем не будет жалко, когда он скончается. И нам повезло, что его отец взял его: чем добрее с ним обращались, тем скучнее и эгоистичнее он становился бы. Я рада, что у вас нет шансов иметь его в мужья, мисс Кэтрин.»
Моя спутница стала серьёзной, услышав эту речь. Говорить о его смерти так безразлично ранило её чувства.
«Он моложе меня», - ответила она после продолжительной паузы для размышлений, - «и он должен жить дольше всех: он будет - он должен прожить столько же, сколько и я. Он так же силён сейчас, как когда впервые приехал на север; я в этом уверена. Его недуг - всего лишь простуда, такая же, как у папы. Вы говорите, что папа поправится, и почему бы ему не поправиться?»
«Ну, ну,» воскликнула я, «в конце концов, нам не нужно утруждать себя; ибо слушайте, мисс, - и, заметьте, я сдержу слово, - если вы попытаетесь снова пойти в Грозовой перевал, со мной или без меня, я сообщу мистеру Линтону, и, если он этого не разрешит, общение с вашим кузеном не должно быть возобновлено.»
«Оно уже возобновлено,» пробормотала Кейти, недовольно.
«Тогда не должно продолжаться,» сказала я.
«Поживём - увидим,» был её ответ, и она пустилась галопом, оставив меня добывать трудным шагом следом.
Мы оба добрались домой до ужина; мой хозяин подумал, что мы бродили по парку, и потому не требовал объяснений нашего отсутствия. Как только я вошёл, я поспешил переобуть промокшую обувь и носки; но пребывание на Высотах нанесло ущерб. На следующее утро меня уложили в постель, и в течение трёх недель я не мог выполнять свои обязанности: несчастье, которого я никогда ранее не испытывал и, слава Богу, никогда не испытывал с тех пор.
Моя маленькая госпожа вела себя как ангел, приходя ухаживать за мной и скрасить моё одиночество; заточение снисходительно понизило меня.
Это утомительно для подвижного энергичного тела: но у немногих были более незначительные причины для жалоб, чем у меня.
В тот момент, когда Кэтрин покинула комнату мистера
Линтона, она появилась у моего постели.
Её день был разделён между нами; ни одно развлечение не отнимало ни минуты: она пренебрегала своими приёмами пищи, учёбой и играми; и она была самой заботливой няней, которая когда-либо наблюдала.
У неё должно было быть горячее сердце, раз она так любила своего отца, чтобы дать так много мне.
Я сказал, что её дни были разделены между нами; но хозяин рано уходил спать, и мне, как правило, после шести часов ничего не нужно было, так что вечер был её.
Бедняжка!
Я никогда не задумывался, чем она занималась после чая.
И хотя часто, когда она заглядывала, чтобы пожелать мне спокойной ночи, я замечал свежий румянец на её щеках и розовизну на её тонких пальцах, вместо того чтобы думать, что этот цвет заимствован от холодной поездки через пустоши, я приписывал это заслуге горячего камина в библиотеке.