Глава 13

В течение двух месяцев беглецы отсутствовали; За эти два месяца миссис Линтон столкнулась и преодолела сильнейшее потрясение, называемое лихорадкой мозга. Ни одна мать не могла бы нянчить единственного ребенка более преданно, чем Эдгар. День и ночь он бодрствовал и терпеливо переносил все досады, которые могли причинить раздражительные нервы и пошатнувшийся разум; и хотя Кеннет заметил, что то, что он спас из могилы, лишь вознаградит его заботу, создав источник постоянного беспокойства о будущем - фактически, что его здоровьем и силой приносились в жертву ради сохранения простой гибели человечества - он не знал границ в благодарности и радости, когда жизнь Кэтрин была объявлена ​​вне опасности; и час за часом он сидел рядом с ней, прослеживая постепенное возвращение к телесному здоровью и тешая свои слишком оптимистичные надежды иллюзией, что и ее разум придет в правильное равновесие и она скоро станет совсем прежней.

В первый раз она покинула свою комнату в начале следующего марта. Утром мистер Линтон положил ей на подушку горсть золотых крокусов; ее глаза, давно чуждые всяким проблескам удовольствия, поймали их, когда они проснулись, и сияли от восторга, когда она нетерпеливо собрала их вместе.

«Это самые ранние цветы на Высотах», - воскликнула она. «Они напоминают мне о мягком оттепельном ветре, и теплом солнечном свете, и почти растаявшем снеге. Эдгар, разве здесь не южный ветер, и снег почти не сошёл?»

«Снег здесь совсем растаял, дорогая», - ответил ее муж; «И я вижу только два белых пятна на всей вересковой гряде: небо голубое, и жаворонки поют, и ручьи и ручьи полны до краев. Кэтрин, прошлой весной в это время я очень хотел, чтобы ты была под этой крышей; теперь я хотел бы, чтобы ты была на милю или две вверх по тем холмам: воздух так сладко дует, я чувствую, что он вылечит тебя».

«Я буду там только один раз», - сказал больной; «И тогда ты оставишь меня, и я останусь навсегда. Следующей весной ты снова захочешь иметь меня под этой крышей, и ты оглянешься назад и подумаешь, что был счастлив сегодня».

Линтон одаривал ее самыми добрыми ласками и старался подбодрить ее самыми нежными словами; но, смутно рассматривая цветы, она позволяла слезам собираться на ресницах и беспрепятственно течь по щекам. Мы знали, что ей действительно лучше, и поэтому решили, что длительное пребывание в одном месте во многом порождает это уныние, и его можно частично устранить сменой обстановки. Хозяин велел мне зажечь огонь в опустевшей за многие недели гостиной и поставить кресло на солнечном месте у окна; а затем он спустил ее вниз, и она долго сидела, наслаждаясь приятным теплом и, как мы ожидали, оживлялась окружающими ее предметами, которые, хотя и были знакомы, были свободны от унылых ассоциаций, окружавших ее ненавистную палату больного. К вечеру она казалась сильно утомленной; однако никакие доводы не могли убедить ее вернуться в эту квартиру, и мне пришлось подготовить диван в гостиной для ее кровати, пока не будет подготовлена ​​​​другая комната. Чтобы не утомлять подъем и спуск по лестнице, мы установили вот это, где вы сейчас лежите, - на одном этаже с гостиной; и вскоре она достаточно окрепла, чтобы переходить от одного к другому, опираясь на руку Эдгара. Ах, подумал я сам, она может поправиться, если ее так ждать. И была двойная причина желать этого, поскольку от ее существования зависело существование другой: мы лелеяли надежду, что через некоторое время сердце мистера Линтона возрадуется и его земли будут защищены от чужой власти благодаря рождению наследника.

Я должен упомянуть, что примерно через шесть недель после своего отъезда Изабелла отправила своему брату короткую записку, в которой объявила о своем браке с Хитклиффом. Оно казалось сухим и холодным; но внизу карандашом было пунктиром неясное извинение и просьба о доброй памяти и примирении, если ее поведение обидело его: утверждая, что тогда она ничего не могла с этим поделать, и, закончив, у нее теперь не было силы отменить это. Я думаю, Линтон на это не ответил; и еще через две недели я получил длинное письмо, которое мне показалось странным, вышедшее из-под пера невесты, только что вышедшей из медового месяца. Я прочитаю это, потому что я еще храню это. Любые реликвии умерших драгоценны, если их ценили живыми.

* * * * *

ДОРОГАЯ ЭЛЛЕН, начинается так: вчера вечером я приехал в Грозовой перевал и впервые услышал, что Кэтрин была и до сих пор очень больна. Полагаю, мне не следует писать ей, а мой брат либо слишком зол, либо слишком огорчен, чтобы ответить на то, что я ему послал. И все же я должен кому-нибудь написать, и единственный оставшийся у меня выбор - это ты.

Сообщите Эдгару, что я отдала бы всему миру возможность снова увидеть его лицо, что мое сердце вернулось в Трашкросс-Грейндж через двадцать четыре часа после того, как я покинул его, и находится там в этот момент, полное теплых чувств к нему и Кэтрин! «Хотя я не могу за этим следить» - (эти слова подчеркнуты) - они не ждут меня и могут сделать какие угодно выводы; заботясь, однако, о том, чтобы ничего не ставить в вину моей слабости воли или недостатку привязанности.

Остальная часть письма предназначена только для вас. Я хочу задать вам два вопроса: первый: как вам удалось сохранить общие симпатии человеческой природы, когда вы жили здесь? Я не могу распознать ни одного чувства, которое окружающие разделяют со мной.

Второй вопрос меня очень интересует; вот в чем: мистер Хитклифф мужчина? Если да, то он сумасшедший? А если нет, то дьявол ли он? Я не буду говорить о причинах моего запроса; но прошу тебя объяснить, если сможешь, на чем я женился: то есть когда ты зайдешь ко мне; и ты должна позвонить, Эллен, очень скоро. Не пиши, а приходи и принеси мне что-нибудь от Эдгара.

Теперь вы услышите, как меня приняли в моем новом доме, как я себе представляю, какими будут высоты. Для развлечения я останавливаюсь на таких предметах, как отсутствие внешних удобств: они никогда не занимают моих мыслей, кроме той минуты, когда я скучаю по ним. Я бы смеялся и танцевал от радости, если бы обнаружил, что их отсутствие - это все мои страдания, а все остальное - неестественный сон!

Солнце село за мызой, когда мы повернули к болотам; по этому я решил, что сейчас шесть часов; и мой спутник остановился на полчаса, чтобы осмотреть парк, и сады, и, вероятно, самое место, насколько мог; Итак, было темно, когда мы спешились на мощеном дворе фермерского дома, и ваш старый товарищ Джозеф вышел встречать нас при свете погружной свечи. Он сделал это с любезностью, которая делала ему честь. Первым его действием было поднять фонарик на уровень моего лица, злобно прищуриться, выпятить нижнюю губу и отвернуться. Затем он взял двух лошадей и повел их в конюшню; вновь появляясь с целью запереть внешние ворота, как если бы мы жили в старинном замке.

Хитклифф остался поговорить с ним, а я вошел на кухню - грязную, неопрятную дыру; Осмелюсь предположить, что вы этого не знали, настолько он изменился с тех пор, как находился в вашем ведении. У огня стоял развратный ребенок, сильный телом и грязный в одежде, с выражением Кэтрин в глазах и вокруг рта.

«Это законный племянник Эдгара, - подумал я, - в каком-то смысле мой; я должен пожать ему руку и - да - я должен поцеловать его. Это правильно, чтобы установить хорошее взаимопонимание с самого начала».

Я подошел и, пытаясь взять его пухлый кулак, сказал: - Как поживаешь, дорогой?

Он ответил на жаргоне, которого я не понимал.

- Мы с тобой будем друзьями, Гэртон? было мое следующее эссе в разговоре.

Клятва и угроза натравить на меня Троттлера, если я не «подставлю», вознаградили мою настойчивость.

- Эй, Дроссель, парень! - прошептал маленький негодяй, вытаскивая полукровного бульдога из его логова в углу. «Теперь ты будешь собираться в банду?» - авторитетно спросил он.

Любовь к моей жизни требовала подчинения; Я перешагнул порог, чтобы дождаться, пока войдут остальные. Мистера Хитклиффа нигде не было видно; и Джозеф, за которым я последовал в конюшню и попросил сопровождать меня, после пристального взгляда и бормотания про себя, сморщил нос и ответил: «Мим! мим! мим! Слышало ли христианское тело что-нибудь подобное? Жевание и жевание! Как я могу понять, что вы говорите?»

- Я говорю, я желаю, чтобы ты пошел со мной в дом! Я плакала, думая, что он глухой, но при этом испытывала сильное отвращение к его грубости.

«Никто из меня! У меня есть еще много дел», - ответил он и продолжил свою работу; тем временем двигая своими фонарями челюстями и разглядывая мое платье и лицо (первое слишком прекрасное, а второе, я уверен, настолько печальное, насколько он мог желать) с величественным презрением.

Я обошел двор и через калитку направился к другой двери, в которую позволил себе постучать в надежде, что покажется еще какой-нибудь чиновник. После недолгого ожидания ее открыл высокий, худощавый человек, без шейного платка и в остальном крайне неряшливый; черты его терялись в копне лохматых волос, свисавших на плечи; и глаза его тоже были подобны призрачным глазам Екатерины, со всей уничтоженной красотой.

«Какое тебе здесь дело?» - мрачно спросил он. «Кто ты?»

«Меня звали Изабелла Линтон», - ответил я. «Вы видели меня раньше, сэр. Недавно я вышла замуж за мистера Хитклиффа, и он привел меня сюда - я полагаю, с вашего разрешения».

- Значит, он вернулся? - спросил отшельник, глядя, как голодный волк.

- Да, мы только что пришли, - сказал я; - Но он оставил меня у кухонной двери, а когда я хотел войти, ваш маленький мальчик играл в страже и спугнул меня с помощью бульдога.

«Хорошо, что адский злодей сдержал свое слово!» - прорычал мой будущий хозяин, обшаривая темноту за спиной в ожидании обнаружения Хитклиффа; а затем он предался монологу проклятий и угроз о том, что бы он сделал, если бы «зверь» обманул его.

Я раскаялся в том, что попробовал второй вход, и был почти готов ускользнуть, прежде чем он закончит ругаться, но прежде чем я смог осуществить это намерение, он приказал мне войти, закрыл и снова запер дверь. Был большой огонь, и это был весь свет в огромной квартире, пол в которой стал однообразно-серым; и некогда блестящие оловянные блюда, которые привлекали мой взгляд, когда я была девочкой, приобрели такую ​​же безвестность, созданную потускнением и пылью. Я спросил, могу ли я позвать горничную и провести меня в спальню! Мистер Эрншоу не удостоил ответа. Он ходил взад и вперед, засунув руки в карманы, по-видимому, совсем забыв о моем присутствии; и его абстракция, очевидно, была настолько глубока, а весь его облик настолько человеконенавистничен, что я побоялся беспокоить его снова.

Вы не удивитесь, Эллен, моему особенно унылому настроению, сидя в более чем одиночестве у этого негостеприимного очага и вспоминая, что в четырех милях от меня находится мой восхитительный дом, в котором живут единственные люди, которых я любил на земле; и с тем же успехом нас могла бы разлучить Атлантика вместо этих четырех миль: я не мог бы их преодолеть! Я задал себе вопрос: куда мне обратиться за утешением? и - заметьте, не говорите об этом Эдгару или Кэтрин - над всеми остальными скорбями высилась эта роза: отчаяние от того, что я не нашел никого, кто мог бы или хотел бы стать моим союзником против Хитклиффа! Я почти с радостью искал убежища в Грозовом перевале, потому что это соглашение гарантировало мне возможность жить с ним наедине; но он знал людей, среди которых мы шли, и не боялся их вмешательства.

Я сидел и думал о печальном времени: часы пробили восемь и девять, а мой спутник все ходил взад и вперед, склонив голову на грудь, и был совершенно бесшумен, если только время от времени не вырывался стон или горькое семяизвержение. Я прислушался к женскому голосу в доме и наполнил это время дикими сожалениями и мрачными ожиданиями, которые, наконец, громко заговорили в неудержимых вздохах и слезах. Я не осознавал, насколько открыто я горевал, пока Эрншоу не остановился напротив, на своей размеренной прогулке, и не взглянул на меня с проснувшимся удивлением. Воспользовавшись его возвратившимся вниманием, я воскликнул: «Я устал с дороги и хочу лечь спать! Где служанка? Направьте меня к ней, а то она не придет ко мне!»

«У нас их нет», - ответил он; «Вы должны подождать сами!»

- Тогда где мне спать? Я рыдал; Я был за гранью самоуважения, отягощенный усталостью и несчастьем.

«Джозеф покажет вам комнату Хитклиффа», - сказал он; «открой дверь - он там».

Я собирался повиноваться, но он вдруг остановил меня и прибавил самым странным тоном: «Будьте добры, поверните замок и вытащите засов, не упустите этого!»

«Ну!» Я сказал. - Но почему, мистер Эрншоу? Мне не нравилась мысль о том, чтобы намеренно связать себя с Хитклиффом.

«Смотрите сюда!» - ответил он, вытаскивая из жилета причудливой конструкции пистолет, к стволу которого был прикреплен обоюдоострый пружинный нож. «Это великий соблазн для отчаявшегося человека, не так ли? Я не могу удержаться от того, чтобы подниматься с этим каждую ночь и пробовать его дверь. Если однажды я найду ее открытой, ему конец; я делаю это неизменно, хотя за минуту до этого я припоминал сотню причин, которые должны заставить меня воздержаться: это какой-то дьявол побуждает меня помешать моим собственным планам, убивая его. Ты сражаешься с этим дьяволом из-за любви, пока можешь; когда придет время, не все ангелы в небо спасет его!»

Я с любопытством осмотрел оружие. Меня осенила ужасная мысль: какой силой я должен обладать, обладая таким инструментом! Я взял его из его руки и коснулся лезвия. Он удивился выражению моего лица, которое приняло в течение короткой секунды: это был не ужас, это была алчность. Он ревниво выхватил пистолет обратно; закрыл нож и вернул его в тайник.

«Мне все равно, скажешь ли ты ему», - сказал он. «Насторожите его и следите за ним. Вы знаете, на каких условиях мы находимся, я вижу: его опасность вас не шокирует».

- Что тебе сделал Хитклифф? Я спросил. «Чем он обидел тебя, чтобы оправдать эту ужасную ненависть? Не разумнее ли было бы приказать ему покинуть дом?»

«Нет!» - прогремел Эрншоу; «Если он предложит покинуть меня, он мертвец: уговори его попытаться это сделать, и ты - убийца! Неужели я потеряю все, не имея шанса на возвращение? Неужели Гэртон будет нищим? О, черт! Я получу его обратно; и я получу еще и его золото; а затем его кровь; и ад будет иметь его душу! С этим гостем будет в десять раз чернее, чем когда-либо прежде!»

Вы познакомили меня, Эллен, с привычками вашего старого хозяина. Он явно на грани безумия: так было, по крайней мере, прошлой ночью. Я вздрогнул, оказавшись рядом с ним, и подумал, что невоспитанная угрюмость слуги сравнительно приятна. Теперь он возобновил свою угрюмую прогулку, а я поднял задвижку и убежал на кухню. Джозеф склонился над огнем, всматриваясь в большую кастрюлю, качавшуюся над ним; а рядом на скамье стояла деревянная миска с овсянкой. Содержимое кастрюли закипело, и он повернулся, чтобы окунуть руку в чашу; Я предположил, что это блюдо, вероятно, предназначено для нашего ужина, и, будучи голодным, решил, что его можно есть; Итак, резко вскрикнув: «Я приготовлю кашу!» Я убрал судно из-под его досягаемости и начал снимать шляпу и амазонку. «Мистер Эрншоу, - продолжал я, - приказывает мне ждать самой: я буду. Я не собираюсь изображать из вас леди, опасаясь, что мне придется умереть с голоду».

«Гойд Лорд!» - пробормотал он, садясь и поглаживая свои ребристые чулки от колена до щиколотки. «Если будут свежие вещи... как раз когда я привыкну к двум господам, если у меня будет хозяйка, насаженная на мою голову, то самое время порхать. Я никогда не думал, что увижу тот день, когда мне придется покинуть свое старое место, - но я сомневаюсь, что он близок!»

Этот плач не обратил на меня никакого внимания: я быстро пошел на работу, вздыхая, вспоминая время, когда все это было бы весело; но вынужден был быстро прогнать это воспоминание. Мне было больно вспоминать былое счастье, и чем больше была опасность вызвать его призрак, тем быстрее бегал тибл и тем быстрее горсти муки падали в воду. Джозеф с растущим негодованием наблюдал за моим стилем приготовления.

«Теар!» он эякулировал. «Гэртон, ты не будешь ужинать своей кашей на ночь; они будут не чем иным, как комками, такими же большими, как моя нива. Слушай, да! Я бы на твоем месте бросил все в миску! Вот, бледный, чтобы отделаться от вины, тогда ты с этим покончишь. Бац, бац. Какое счастье, что оба не умерли!»

Признаюсь, когда его выливали в тазы, это было довольно грубое месиво; было предоставлено четыре, а с молочной фермы принесли галлон свежего молока, которое Гэртон схватил и начал пить, проливая из широкой губы. Я упрекал и желал, чтобы он выпил свою кружку; подтвердив, что я не могу попробовать жидкость, с которой обращались так грязно. Старый циник решил сильно обидеться на эту тонкость; неоднократно уверяя меня, что «сарай ничуть не хуже», чем я, «и ничуть не хуже», и задаваясь вопросом, как я мог быть таким тщеславным. Тем временем маленький хулиган продолжал сосать; и вызывающе посмотрел на меня, пока он погружался в кувшин.

«Я буду ужинать в другой комнате», - сказал я. «У вас нет места, которое вы могли бы назвать гостиной?»

«Салон!» -- повторил он насмешливо: -- Салон! Нет, у нас нет салонов. Если вы, черт возьми, любите нашу компанию, то есть мастер, а если да, если вы, черт возьми, похожи на мастера, то есть мы.

«Тогда я пойду наверх», - ответил я; «покажи мне комнату».

Я поставил таз на поднос и сам пошел за молоком. С сильным ворчанием парень поднялся и пошел впереди меня. Мы поднялись на чердак; время от времени он открывал дверь, чтобы заглянуть в квартиры, мимо которых мы проходили.

- Вот баран, - сказал он наконец, отбрасывая расшатанную доску на петлях. - Достаточно съесть немного каши. В углу есть пачка кукурузы, слышишь, встречающая семья; если ты боишься испачкать свои шелковые платья, накрой сверху свой ханкерчир.

«Рам» представлял собой что-то вроде дровяной норы, сильно пахнущей солодом и зерном; вокруг были сложены различные мешки с предметами, оставляя посередине широкое пустое пространство.

«Почему, чувак, - воскликнул я, сердито глядя на него, - здесь не место для сна. Я хочу увидеть свою спальню».

«Бед-рум!» - повторил он насмешливо. - Да, видите, все эти постельные румы - они мои.

Он указал на второй чердак, отличавшийся от первого только тем, что он был более обнажен по стенам и имел большую низкую кровать без занавески и с одеялом цвета индиго на одном конце.

- Что мне нужно от твоего? - возразил я. - Полагаю, мистер Хитклифф не живет на верхнем этаже дома, не так ли?

- О, это вам нужен Майстер Хатеклиф? - вскричал он, как будто делая новое открытие. «Разве ты не мог сразу сказать »соа«? А потом, я должен был сказать тебе, но все это хорошо, что это единственное, чего ты не можешь увидеть - он все равно держит его запертым, и никто, кроме него самого, не вмешивается».

«У вас хороший дом, Джозеф, - не удержался я от наблюдения, - и приятные обитатели; и я думаю, что концентрированная сущность всего безумия мира поселилась в моем мозгу в тот день, когда я связал свою судьбу с их судьбой! Однако это не для настоящей цели - есть и другие комнаты. Ради бога, поторопитесь и дайте мне поселиться где-нибудь!»

Он не ответил на это заявление; только упрямо спустился по деревянным ступенькам и остановился перед квартирой, которую, судя по этой остановке и превосходному качеству мебели, я счел лучшей. Ковер был - хороший, но узор затерся пылью; камин, увешанный обрывками бумаги, разваливающимися на куски; красивая дубовая кровать с широкими малиновыми занавесками из довольно дорогого материала современного покроя; но они, очевидно, подверглись грубому обращению: балдахины висели гирляндами, вырванные из колец, а поддерживающий их железный стержень был изогнут по дуге с одной стороны, отчего драпировка волочилась по полу. Стулья также были повреждены, многие из них серьезно; и глубокие вмятины деформировали панели стен. Я пытался собраться с силами, чтобы войти и завладеть им, когда мой дурак-проводник объявил: «Это принадлежит хозяину». Мой ужин к этому времени уже остыл, аппетит пропал, а терпение иссякло. Я настоял на том, чтобы мне немедленно предоставили убежище и средства для отдыха.

«Где дьявол?» - начал религиозный старец. «Господь, благослови нас! Господь прости нас! Где, черт возьми, вы собрались? Вы испорчены, утомительная гадость! Вы видели все, кроме каморки Гэртона. В этом хассе нет другой дыры, которую можно было бы рыть!»

Я был так раздосадован, что швырнул свой поднос и его содержимое на землю; а потом сел наверху лестницы, закрыл лицо руками и заплакал.

«Эх, эх!» воскликнул Джозеф. «Хорошо, мисс Кэти! хорошо, мисс Кэти! Как бы то ни было, хозяин просто опрокинется об эти разбитые горшки; а потом мы услышим что-нибудь; мы услышим, как это должно быть. Напрасно, дурак! Вы заслуживаете тосковать по этому поводу на Рождество, бросая драгоценные дары, о Боже, под ноги в вашей яркой ярости! Но я ошибаюсь, если ты покажешь свой ловкий язык. Сможет ли Хэтеклиф пойти по такому же славному пути, как ты думаешь, мне бы хотелось, чтобы он поймал тебя в такой ловкости.

И так он пошел дальше в свою берлогу внизу, взяв с собой свечу; и я остался в темноте. Период размышлений, последовавший за этим глупым поступком, заставил меня признать необходимость подавить свою гордость и гнев и побудить себя устранить его последствия. Вскоре появился неожиданный помощник в лице Троттлера, в котором я теперь узнал сына нашего старого Скалкера: он провел свое детство в Усадьбе и был подарен моим отцом мистеру Хиндли. Мне кажется, оно меня узнало: оно прижалось носом к моему, отдавая честь, а потом поспешило съесть кашу; а я шарил по ступенькам, собирая разбитую глиняную посуду и вытирая носовым платком брызги молока с перил. Едва наши труды закончились, как я услышал в коридоре шаги Эрншоу; мой помощник поджал хвост и прижался к стене; Я прокрался в ближайшую дверь. Попытка собаки избежать его не увенчалась успехом; как я догадался по шороху внизу и продолжительному жалобному визгу. Мне повезло больше: он прошел дальше, вошел в свою комнату и закрыл дверь. Сразу после этого Джозеф пришел с Гэртоном, чтобы уложить его спать. Я нашел приют в комнате Гэртона, и старик, увидев меня, сказал: «Они заткнули вас, ваша гордость, теперь я могу подумать, что в хасе. Там пусто; вы можете оставить все это себе, а Он, как ни крути, составляет третьего, в моей плохой компании!»

Я с радостью воспользовался этим намеком; и как только я бросился в кресло у огня, я кивнул и заснул. Мой сон был глубоким и сладким, хотя и закончился слишком быстро. Меня разбудил мистер Хитклифф; он только что вошел и в своей любящей манере спросил, что я здесь делаю? Я рассказал ему, почему я так поздно не спал: ключ от нашей комнаты был у него в кармане. Прилагательное «наш» наносило смертельную обиду. Он клялся, что это не мое и никогда не будет моим; и он бы... но я не буду повторять его слова и описывать его привычное поведение: он изобретателен и неутомим в своем стремлении вызвать мое отвращение! Иногда я удивляюсь ему с такой силой, что притупляет мой страх; однако, уверяю вас, тигр или ядовитая змея не могли бы пробудить во мне ужас, равный тому, который он пробуждает. Он рассказал мне о болезни Кэтрин и обвинил в ней моего брата; пообещав, что я буду доверенным лицом Эдгара в страданиях, пока он не сможет схватить его.

Я ненавижу его, я несчастен, я был дураком! Остерегайтесь произнести это слово кому-либо в Усадьбе. Я буду ждать тебя каждый день - не разочаруй меня! - ИЗАБЕЛЛА.