Глава 18

Двенадцать лет, продолжала миссис Дин, после этого мрачного периода, были самыми счастливыми в моей жизни: мои самые большие неприятности на этом пути возникли из-за пустяковых болезней нашей маленькой леди, которые ей приходилось переживать вместе со всеми детьми, богатыми и бедными. В остальном же, по прошествии первых шести месяцев, она выросла, как лиственница, и тоже могла ходить и говорить, по-своему, прежде чем вереск расцвел во второй раз над пылью миссис Линтон. Она была самым обаятельным существом, которое когда-либо приносило солнечный свет в опустевший дом: настоящая красавица лицом, с красивыми темными глазами, как у Эрншоу, но со светлой кожей, тонкими чертами лица у Линтонов и желтыми вьющимися волосами. Ее дух был высоким, хотя и не грубым, и имел сердце, чувствительное и живое в своих привязанностях. Эта способность к сильной привязанности напомнила мне ее мать, но все же она не была похожа на нее: она могла быть мягкой и кроткой, как голубь, у нее был нежный голос и задумчивое выражение лица: ее гнев никогда не был яростным; ее любовь никогда не была жестокой: она была глубокой и нежной. Однако следует признать, что у нее были недостатки, которые помешали ее дарованиям. Склонность к дерзости была одной из них; и извращенная воля, которую неизменно приобретают потворствующие детям, независимо от того, вспыльчивы они или вспыльчивы. Если прислуге случалось ее рассердить, то это всегда было: «Я скажу папе!» А если бы он упрекнул ее хотя бы взглядом, то это показалось бы душераздирающим делом: я не верю, чтобы он хоть раз сказал ей грубое слово. Он полностью взял ее образование на себя и превратил его в развлечение. К счастью, любопытство и быстрый ум сделали ее способной ученицей: она училась быстро и охотно и отдавала должное его учению.

До тех пор, пока ей не исполнилось тринадцать лет, она ни разу не выходила одна за пределы парка. В редких случаях мистер Линтон брал ее с собой на милю или около того; но он никому больше не доверял ее. Имя Гиммертон в ее ушах было несущественным; часовня, единственное здание, к которому она приблизилась или вошла, кроме ее собственного дома. «Грозовой перевал» и мистер Хитклифф для нее не существовали: она была полной затворницей; и, судя по всему, совершенно доволен. Действительно, иногда, обозревая окрестности из окна своей детской, она замечала:

«Эллен, сколько времени пройдет, прежде чем я смогу дойти до вершины этих холмов? Интересно, что находится на другой стороне - это море?»

«Нет, мисс Кэти», - отвечал я; «Это снова холмы, такие же, как эти».

«А что представляют собой эти золотые камни, когда ты стоишь под ними?» однажды она спросила.

Резкий спуск с Пенистоун-Крэгс особенно привлек ее внимание; особенно когда заходящее солнце освещало его и самые высокие высоты, да и весь ландшафт, кроме того, лежал в тени. Я объяснил, что это голые каменные массы, в расщелинах которых едва хватает земли, чтобы прокормить чахлое дерево.

«И почему они так ярко светятся после того, как здесь уже вечер?» она преследовала.

«Потому что они намного выше нас», - ответил я; «Вы не могли бы подняться на них, они слишком высоки и круты. Зимой мороз всегда здесь, прежде чем он приходит к нам; и глубоко летом я нашел снег под этой черной лощиной на северо-восточной стороне!»

«О, ты был на них!» - радостно воскликнула она. «Тогда я тоже смогу пойти, когда стану женщиной. Папа был, Эллен?»

«Папа сказал бы вам, мисс, - поспешно ответил я, - что их не стоит тратить на посещение. Вересковые пустоши, по которым вы гуляете с ним, гораздо приятнее, а парк Трашкросс - лучшее место в мире».

«Но я знаю парк, а тех не знаю», - пробормотала она про себя. «И мне было бы приятно оглянуться вокруг с брови этой самой высокой точки: моя маленькая пони Минни займет у меня немного времени».

Одна из служанок, упомянув о Пещере Фей, совсем вскружила голову желанию осуществить этот замысел: она дразнила по этому поводу мистера Линтона; и он пообещал, что она отправится в путешествие, когда подрастет. Но мисс Кэтрин измерила свой возраст по месяцам и спросила: «Достаточно ли я взрослая, чтобы поехать в Пенистон-Крэгс?» был постоянный вопрос в ее устах. Дорога туда вела недалеко от Грозового перевала. Эдгару не хватило духа пройти мимо этого; поэтому она постоянно получала ответ: «Еще нет, любимая, еще нет».

Я сказал, что миссис Хитклифф прожила более десяти лет после того, как бросила мужа. Ее семья имела хрупкое телосложение: ей и Эдгару не хватало того румяного здоровья, которое обычно можно встретить в этих краях. Я не уверен, какой была ее последняя болезнь; предполагаю, что они умерли от одного и того же, от своего рода лихорадки, медленной в начале, но неизлечимой и быстро поглощающей жизнь к концу. Она написала, чтобы сообщить брату о вероятном завершении четырехмесячного недомогания, от которого она страдала, и умоляла его приехать к ней, если это возможно; ей нужно было многое уладить, и она хотела попрощаться с ним и благополучно передать Линтона в его руки. Она надеялась, что Линтон останется с ним, как он был с ней: его отец, как ей хотелось убедить себя, не имел желания брать на себя бремя его содержания и образования. Мой хозяин ни минуты не колебался, выполнив ее просьбу: хотя ему и не хотелось выходить из дома по обычным звонкам, он полетел отвечать на этот; в его отсутствие я похвалил Кэтрин за мою особую бдительность и еще раз приказал ей не выходить из парка, даже под моим сопровождением: он не рассчитывал, что она пойдет одна.

Его не было три недели. Первые день или два моя подопечная сидела в углу библиотеки, слишком грустная, чтобы читать или играть: в этом тихом состоянии она не причиняла мне особых хлопот; но за этим последовал период нетерпеливой, капризной усталости; и, будучи в то время слишком занятым и слишком старым, чтобы бегать туда-сюда, развлекая ее, я нашел способ, которым она могла бы развлечься. Я отправлял ее путешествовать по угодьям - то пешком, то на пони; побаловав ее терпеливым рассказом обо всех ее реальных и воображаемых приключениях, когда она вернется.

Лето сияло в самом расцвете сил; и ей настолько понравилась эта одинокая прогулка, что ей часто удавалось оставаться вне дома с завтрака до чая; а затем вечера проводились в пересказах ее причудливых историй. Я не боялся, что она нарушит границы; потому что ворота обычно были заперты, и я думал, что она вряд ли отважилась бы выйти одна, если бы они были широко открыты. К несчастью, моя уверенность оказалась неуместной. Кэтрин пришла ко мне однажды утром, в восемь часов, и сказала, что в тот день она была арабским купцом, собиравшимся пересечь пустыню со своим караваном; и я должен дать ей достаточно провианта для нее самой и скота: лошадь и трех верблюдов, а также большую гончую и пару пойнтеров. Я собрал изрядное количество лакомств и повесил их в корзину, стоявшую по бокам седла; и она вскочила, веселая, как фея, укрытая широкополой шляпой и газовой вуалью от июльского солнца, и с веселым смехом помчалась прочь, насмехаясь над моим осторожным советом не скакать галопом и возвращаться пораньше. Эта непослушная тварь ни разу не появилась за чаем. Один путешественник, гончая, старая собака и любящая отдых, вернулся; но ни Кэти, ни пони, ни два указателя не были видны ни в каком направлении: я отправил посланников по той тропе, и той тропе, и наконец сам отправился бродить в поисках ее. Был рабочий, работавший у забора вокруг плантации, на границе участка. Я спросил его, видел ли он нашу девушку.

«Я видел ее утром, - ответил он, - она попросила меня срезать ей ореховый прут, а затем перепрыгнула на своем галлоуэе через изгородь, там, где она самая низкая, и ускакала с глаз долой».

Вы можете догадаться, что я почувствовал, услышав эту новость. Меня сразу поразило, что она, должно быть, отправилась в Пенистон-Крэгс. - Что с ней будет? Я эякулировал, проталкиваясь через брешь, которую чинил мужчина, и направляясь прямо к шоссе. Я шел, как на ставку, милю за милей, пока поворот не привел меня к высотам; но никакой Кэтрин я не мог обнаружить ни вдали, ни вблизи. Крэги лежат примерно в полутора милях от дома мистера Хитклиффа, а это в четырех милях от Грейнджа, поэтому я начал бояться, что ночь наступит раньше, чем я смогу добраться до них. «А что, если бы она поскользнулась, карабкаясь среди них, - размышлял я, - и была бы убита или сломала себе несколько костей?» Мое ожидание было по-настоящему болезненным; и поначалу я испытал восхитительное облегчение, увидев, как спешащий мимо фермерского дома Чарли, самый свирепый из пойнтеров, лежал под окном с опухшей головой и кровоточащим ухом. Я открыл калитку и побежал к двери, яростно стуча, требуя войти. Женщина, которую я знал и которая раньше жила в Гиммертоне, ответила: она работала там служанкой после смерти мистера Эрншоу.

«Ах, - сказала она, - вы пришли искать свою маленькую хозяйку! Не бойтесь. Она здесь в безопасности; но я рада, что это не хозяин».

- Значит, его нет дома, не так ли? Я тяжело дышал от быстрой ходьбы и тревоги.

«Нет, нет, - ответила она, - и он, и Джозеф ушли, и я думаю, что они не вернутся в этот час или больше. Зайди и отдохни немного».

Я вошел и увидел мою заблудившуюся овечку, сидящую у очага и покачивающуюся в маленьком стульчике, который в детстве принадлежал ее матери. Ее шляпа висела на стене, и она казалась совершенно домашней, смеясь и болтая, в самом лучшем расположении духа, которое только можно себе представить, перед Гэртоном - теперь уже большим, сильным парнем восемнадцати лет - который смотрел на нее с большим любопытством и удивлением, понимая очень мало из беглой последовательности замечаний и вопросов, которые никогда не переставали изливаться из ее языка.

- Очень хорошо, мисс! - воскликнул я, скрывая свою радость под сердитым выражением лица. «Это твоя последняя поездка, пока папа не вернется. Я не позволю тебе снова переступить порог, ты, непослушная, непослушная девчонка!»

«Ага, Эллен!» - весело воскликнула она, вскакивая и подбегая ко мне. «Сегодня вечером мне предстоит рассказать прекрасную историю, и вот вы меня разыскали. Вы когда-нибудь в жизни были здесь раньше?»

«Наденьте эту шляпу и немедленно домой, - сказал я. - Я ужасно огорчена вами, мисс Кэти: вы поступили крайне неправильно! Бесполезно дуться и плакать: это не отплатит за те неприятности, которые я пережил, рыская по стране в поисках вас. Подумать только, как мистер Линтон поручил мне держать вас дома, а вы так ускользнули! Это показывает, что вы хитрый маленький лис, и никто больше не поверит вам».

«Что я сделал?» - всхлипнула она, мгновенно проверив. - Папа ничего с меня не взял: он не будет меня ругать, Эллен, он никогда не сердится, как ты!

«Давай, давай!» Я повторил. «Я завяжу ленточку. Теперь давайте без раздражительности. Ох, как стыдно! Вам тринадцать лет, а такой ребенок!»

Этот восклицание было вызвано тем, что она скинула шляпу с головы и отступила к дымоходу, вне моей досягаемости.

«Нет, - сказал слуга, - не будьте строги с красивой девушкой, миссис Дин. Мы заставили ее остановиться: она с удовольствием поехала бы вперед, опасаясь, что вы будете встревожены. Гэртон предложил пойти с ней, и я подумал, что он должен это сделать: это дикая дорога, ведущая через холмы».

Гэртон во время дискуссии стоял, засунув руки в карманы, ему было слишком неловко, чтобы говорить; хотя он выглядел так, словно ему не нравилось мое вторжение.

«Как долго мне ждать?» Я продолжил, не обращая внимания на вмешательство женщины. «Через десять минут стемнеет. Где пони, мисс Кэти? И где Феникс? Я оставлю вас, если вы не поторопитесь; так что будьте довольны».

«Пони во дворе, - ответила она, - и Феникс заперт там. Он укушен, как и Чарли. Я собиралась рассказать тебе все об этом; но ты в плохом настроении и не заслуживаешь того, чтобы это слышать».

Я взял ее шляпу и подошел, чтобы вернуть ее на место; но, заметив, что жители дома приняли ее сторону, она начала скакать по комнате; и, когда я бросился в погоню, бегал, как мышь, взад и вперед, под мебелью, и мне было нелепо преследовать ее. Гэртон и женщина рассмеялись, и она присоединилась к ним, становясь еще более дерзкой; пока я не закричал в сильном раздражении: «Ну, мисс Кэти, если бы вы знали, чей это дом, вы были бы рады уйти».

«Это твоего отца, не так ли?» сказала она, обращаясь к Гэртону.

- Нет, - ответил он, глядя вниз и стыдливо краснея.

Он не мог вынести пристального взгляда ее глаз, хотя они были только его собственными.

- Чей же - твоего хозяина? - спросила она.

Он покраснел сильнее, с другим чувством, пробормотал ругательство и отвернулся.

«Кто его хозяин?» - продолжала утомительная девушка, обращаясь ко мне. «Он говорил о »нашем доме« и »наших людях«. Я думал, что он был сыном владельца. И он никогда не говорил »мисс«: он должен был это сделать, не так ли, если он слуга?»

От этой детской речи Гэртон почернел, как грозовая туча. Я молча потряс собеседника и наконец сумел подготовить ее к отъезду.

- А теперь возьми мою лошадь, - сказала она, обращаясь к своему неизвестному родственнику, как к конюху в Грейндже. «И ты можешь пойти со мной. Я хочу увидеть, где на болоте появляется охотник на гоблинов, и услышать о феях, как ты их называешь: но поторопись! В чем дело? Возьми мою лошадь, говорю я».

«Я увижу тебя проклятым, прежде чем стану твоим слугой!» - прорычал парень.

«Вы меня увидите что? » - удивленно спросила Кэтрин.

«Проклятая ты, дерзкая ведьма!» - ответил он.

«Вот, мисс Кэти, вы видите, что попали в прекрасную компанию», - вмешался я. «Прекрасные слова для молодой леди! Пожалуйста, не начинайте с ним спорить. Пойдем, поищем Минни сами и пойдем».

«Но, Эллен, - вскричала она, глядя в изумлении, - как он смеет так говорить со мной? Разве не следует заставить его делать то, что я его прошу? Злое существо, я передам папе, что ты сказала. Ну, тогда!»

Гэртон, похоже, не почувствовал этой угрозы; и от негодования на глазах у нее выступили слезы. «Приведите пони, - воскликнула она, обращаясь к женщине, - и дайте моей собаке освободиться в этот момент!»

«Мягко, мисс», - ответил адресованный. «Вы ничего не потеряете, если будете вежливы. Хотя мистер Гэртон не сын хозяина, он ваш двоюродный брат, и меня никогда не нанимали прислуживать вам».

«Он мой кузен!» - воскликнула Кэти с презрительным смехом.

«Да, действительно», - ответил ее обличитель.

«О, Эллен! не позволяй им говорить такие вещи», - продолжала она с большим беспокойством. «Папа уехал за моей кузиной из Лондона: мой кузен - сын джентльмена. Этот мой...» - она ​​остановилась и заплакала; расстроен самой мыслью об отношениях с таким клоуном.

«Тише, тише!» Я прошептал; - У людей может быть много кузенов и всякого рода, мисс Кэти, и от этого ничуть не хуже; только им не нужно составлять свою компанию, если они неприятны и плохи.

- Он не… он не мой кузен, Эллен! - продолжала она, собирая новую печаль от размышлений, и бросилась в мои объятия, ища убежища от этой мысли.

Я был очень раздосадован на нее и на слугу за их взаимные откровения; не сомневаясь в том, что о приближающемся прибытии Линтона, о котором сообщил первый, доложили мистеру Хитклиффу; и чувствуя столь же уверенность, что первой мыслью Екатерины по возвращении отца будет искать объяснения утверждению последнего относительно ее грубовоспитанного родственника. Гэртон, оправившийся от отвращения к тому, что его приняли за слугу, казалось, был тронут ее горем; и, приведя пони к двери, он взял, чтобы умилостивить ее, прекрасного кривоногого щенка терьера из конуры и, вложив его ей в руку, дал ей свисток! ибо он ничего не имел в виду. Прекратив свои причитания, она окинула его взглядом благоговения и ужаса, а затем снова взорвалась.

Я едва мог удержаться от улыбки при этой антипатии к бедняге; Это был хорошо сложенный, спортивный юноша, с красивыми чертами лица, полный и здоровый, но одетый в одежду, соответствующую его повседневным занятиям: работе на ферме и бездельничанию на болотах за кроликами и дичью. И все же мне казалось, что я могу обнаружить в его физиономии ум, обладающий лучшими качествами, чем когда-либо имел его отец. Хорошие вещи, конечно, затерялись среди зарослей сорняков, чья густота намного превосходила их запущенный рост; тем не менее, есть свидетельства богатой почвы, которая могла бы дать обильные урожаи при других благоприятных обстоятельствах. Я полагаю, что мистер Хитклифф не обращался с ним физически плохо; благодаря его бесстрашной натуре, которая не представляла искушения для такого способа угнетения: у него не было той робкой восприимчивости, которая, по мнению Хитклиффа, придавала бы интерес к жестокому обращению. Похоже, он из своей злобы сделал из него животное: его никогда не учили ни читать, ни писать; никогда не упрекал ни за какую дурную привычку, которая не раздражала бы его смотрителя; никогда не делал ни шагу к добродетели и не защищался ни одним наставлением против порока. И, судя по тому, что я слышал, Джозеф во многом способствовал его ухудшению из-за своей ограниченной пристрастности, которая побуждала его льстить и ласкать его, когда он был мальчиком, потому что он был главой старой семьи. И поскольку в детстве он имел обыкновение обвинять Кэтрин Эрншоу и Хитклиффа в том, что они вывели хозяина из себя и вынудили его искать утешения в выпивке, используя, как он выражался, «непристойные манеры», так и теперь он возложил все бремя ошибок Гэртона на плечи узурпатора его собственности. Если бы мальчик ругался, он бы его не исправил, как бы виновато он ни вел себя. Джозефу, очевидно, было приятно наблюдать, как он идет на самое худшее: он допускал, что юноша погиб, что его душа предана погибели; но потом он подумал, что Хитклиффу придется за это ответить. От его рук потребуется кровь Гэртона; и в этой мысли было огромное утешение. Джозеф внушил ему гордость за свое имя и свое происхождение; он бы, если бы осмелился, разжечь ненависть между ним и нынешним владельцем Высот; но его страх перед этим владельцем равнялся суеверию; и он ограничил свои чувства по отношению к нему невнятными намеками и частными высказываниями. Я не претендую на близкое знакомство с обычным в те дни образом жизни на Грозовом перевале: говорю только понаслышке; ибо я мало видел. Жители деревни утверждали, что мистер Хитклифф был рядом и был жестоким и жестоким арендодателем по отношению к своим арендаторам; но дом внутри под руководством женщины обрел свой древний комфорт, и сцены бунта, обычные во времена Хиндли, теперь не разыгрывались в его стенах. Мастер был слишком мрачен, чтобы искать общения с какими-либо людьми, хорошими или плохими; и он еще есть.

Однако это не продвигает мою историю. Мисс Кэти отвергла мирное предложение терьера и потребовала своих собственных собак, Чарли и Феникса. Они пришли, хромая и понурив головы; и мы отправились домой, к сожалению, каждый из нас не в духе. Я не мог узнать от моей маленькой леди, как она провела день; за исключением того, что, как я предполагал, целью ее паломничества были Пенистон-Крэгс; и она без приключений добралась до ворот фермерского дома, когда случайно вышел Гэртон в сопровождении нескольких собак-преследователей, которые напали на ее поезд. У них была умная битва, прежде чем их владельцы смогли их разделить: это и составило знакомство. Кэтрин рассказала Гэртону, кто она и куда направляется; и просила его показать ей дорогу: наконец, уговорила его сопровождать ее. Он открыл тайны Пещеры Фей и двадцати других странных мест. Но, будучи в опале, я не удостоился описания увиденных ею интересных предметов. Однако я мог предположить, что ее проводник был фаворитом, пока она не оскорбила его чувства, обратившись к нему как к слуге; а экономка Хитклиффа обидела ее, назвав его своим кузеном. Затем слова, которыми он обращался к ней, ранили ее сердце; она, которая всегда была «любовью», «любимой», «королевой» и «ангелом» для всех в Усадьбе, чтобы подвергнуться столь возмутительному оскорблению со стороны незнакомца! Она этого не понимала; и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться обещания, что она не будет излагать обиду своему отцу. Я объяснил, как он возражал против всей семьи в Хайтс и как ему было бы жаль, если бы она побывала там; но больше всего я настаивал на том, что, если бы она обнаружила мое пренебрежение его приказаниями, он, может быть, так рассердился бы, что мне пришлось бы уйти; и Кэти не могла вынести такой перспективы: она дала слово и сдержала его ради меня. В конце концов, она была милой маленькой девочкой.