Том I. Глава 3

С этого дня естественная философия, а особенно химия в самом широком смысле этого слова, стала почти единственным моим занятием.

Я с пылом читал те труды, столь полные гения и проникновенности, которые современные исследователи написали по этим темам.

Я посещал лекции и поддерживал знакомство с учёными университета; и я обнаружил даже в господине

Кремпе много здравого смысла и достоверной информации, сочетавшихся, правда, с отталкивающей физиономией и манерами, но не становясь из-за этого менее ценными.

В господине

Вальдмане я нашёл настоящего друга.

Его мягкость никогда не была окрашена догматизмом; а его наставления давались с чувством откровенности и доброжелательности, что изгнало всякую мысль о педантизме.

Возможно, это был дружелюбный характер этого человека, который больше склонял меня к той отрасли естественной философии, которой он занимался, чем сам по себе врожденный интерес к науке.

Однако такое состояние ума имело место только на первых шагах познания: чем глубже я погружался в науку, тем больше я занимался ею исключительно ради самой науки.

То усердие, которое сначала было делом долга и решимости, теперь стало таким страстным и рьяным, что звезды часто исчезали в свете утра, когда я еще был занят в своей лаборатории.

Так как я занимался так усердно, можно легко понять, что я быстро прогрессировал.

Моя страсть была действительно изумлением студентов; а моя компетентность - изумлением мастеров.

Профессор Кремпе часто спрашивал меня с хитрой улыбкой, как продвигается Корнелий Агриппа?

в то время как М.

Вальдман выражал самую искреннюю радость моему прогрессу.

Два года прошли таким образом, в течение которых я не посещал Женеву, а был полностью увлечён поиском некоторых открытий, которые надеялся сделать.

Только те, кто испытал это, могут понять прелести науки.

В других исследованиях вы идёте так далеко, как шли другие до вас, и больше нечему учиться; но в научном исследовании есть постоянная пища для открытий и удивлений.

Ум средней способности, который последовательно занимается одним только изучением, непременно должен достигнуть большого мастерства в этом изучении; и я, который постоянно стремился к достижению одной цели и полностью погрузился в нее, развивался так быстро, что по прошествии двух лет сделал некоторые открытия в усовершенствовании некоторых химических приборов, что принесло мне большую признательность и восхищение в университете.

Когда я достиг этого уровня и стал так же хорошо знаком с теорией и практикой натурфилософии, как это зависело от уроков любых профессоров в Ингольштадте, мое пребывание там перестало способствовать моему развитию, я подумал о возвращении к друзьям и в родной город, как вдруг случился случай, который задержал мое пребывание.

Одно из явлений, которое особенно привлекло моё внимание, была структура человеческого организма и, в сущности, любого животного, наделённого жизнью.

Откуда же, я часто спрашивал себя, происходит принцип жизни?

Это был смелый вопрос, и он всегда считался тайной; однако сколько всего мы могли бы узнать, если бы нас не сдерживали трусость или небрежность в наших исследованиях.

Я обдумывал эти обстоятельства и решил с этого момента уделять больше внимания тем разделам естественной философии, которые относятся к физиологии.

Если бы меня не воодушевлял почти сверхъестественный энтузиазм, моё занятие этим изучением было бы утомительным и почти невыносимым.

Чтобы исследовать причины жизни, мы должны сначала обратиться к смерти.

Я познакомился с наукой анатомии: но этого было недостаточно; я должен был также наблюдать естественное разложение и тление человеческого тела.

В процессе моего воспитания мой отец принимал самые строгие меры, чтобы мой разум не был подвержен никаким сверхъестественным ужасам.

Я никогда не припоминаю, чтобы дрожал от рассказа о суеверии или боялся появления духа.

Тьма не оказывала никакого влияния на моё воображение; а кладбище для меня было всего лишь пристанищем тел, лишённых жизни, которые из-за того, что когда-то были олицетворением красоты и силы, превратились в пищу для червей.

Теперь меня привели к тому, чтобы исследовать причину и ход этого разложения, и я был вынужден проводить дни и ночи в склепах и костницах.

Моё внимание было сосредоточено на каждом объекте, наименее терпимом для деликатности человеческих чувств.

Я видел, как прекрасная форма человека была оскорблена и расточена; я наблюдал, как развращение смерти сменяет румянец живой жизни; я видел, как червь наследует чудеса глаза и мозга.

Я остановился, исследуя и анализируя все тонкости причинности, воплощённые в переходе от жизни к смерти и от смерти к жизни, пока посреди этой тьмы вдруг не вспыхнул свет - свет такой ослепительный и чудесный, но в то же время такой простой, что, охваченный головокружением от величия перспективы, которую он иллюстрировал, я был удивлён, что среди столь многих гениальных людей, которые направляли свои исследования к той же науке, только мне оказалось суждено открыть столь потрясающий секрет.

Помните, я не записываю видение сумасшедшего. Солнце светит на небе не более достоверно, чем то, что я сейчас утверждаю как истину. Какое-то чудо могло бы это произвести, однако этапы открытия были ясными и вероятными. После дней и ночей невероятного труда и усталости я сумел обнаружить причину зарождения и жизни; нет, более того, я сам стал способен даровать движение неживой материи.

Удивление, которое я сначала испытал при этом открытии, вскоре сменилось восторгом и ликованием. После стольких часов, проведённых в тяжелом труде, сразу достичь вершины своих желаний было наивысшим удовлетворением моих стараний. Но это открытие было настолько велико и ошеломляюще, что все шаги, которыми я постепенно к нему шел, стерлись из памяти, и я видел лишь результат. То, что было предметом изучения и желанием самых мудрых людей со времени создания мира, теперь оказалось в моей досягаемости. Не то чтобы, как в волшебной сцене, всё сразу открылось предо мной: полученная мной информация была скорее направляющей для моих усилий, как только я устремлю их к объекту своих поисков, чем демонстрацией самого объекта уже достигнутого. Я был как араб, похороненный среди мертвых, и нашедший путь к жизни, ведомый лишь одиноким и, казалось бы, неэффективным светом.

Я вижу по вашему рвению и по удивлению и надежде, выраженным в ваших глазах, мой друг, что вы ожидаете быть посвящённым в тайну, которую я знаю; этого не может быть: слушайте терпеливо до конца моего рассказа, и вы легко поймёте, почему я сдержан на эту тему. Я не поведу вас, беззащитного и полного пылкости, как тогда был я, к вашей гибели и неизбежному несчастью. Учитесь у меня, если не через мои наставления, то хотя бы через мой пример, как опасно приобретать знания и насколько счастливее тот человек, который считает свой родной город целым миром, чем тот, кто стремится стать больше, чем позволяет его природа.

Когда я обнаружил в своих руках такую удивительную силу, я долго колебался относительно того, каким образом мне следует её использовать.

Хотя я и обладал способностью даровать оживление, однако подготовка тела для её принятия, со всеми его сложностями из волокон, мышц и вен, всё ещё оставалась делом невообразимой трудности и труда.

Сначала я сомневался, стоит ли пытаться создать существо, подобное мне самому, или же более простого устройства; но моё воображение было слишком возвышено моим первым успехом, чтобы позволить мне сомневаться в своей способности дать жизнь животному столь же сложному и удивительному, как человек.

Материалы, находящиеся в моём распоряжении в данный момент, едва ли казались достаточными для столь трудного предприятия; но я не сомневался, что в конечном итоге достигну успеха.

Я приготовился к множеству неудач; мои действия могли быть непрестанно сорваны, и в конце концов моя работа оказалась бы несовершенной: тем не менее, когда я размышлял о прогрессе, который наука и механика делают с каждым днем, я ободрялся надеждой, что мои нынешние попытки по крайней мере заложат основы будущего успеха.

Я также не мог считать величину и сложность моего плана аргументом его невозможности.

С этими чувствами я начал создание человеческого существа.

Поскольку мелкость частей значительно замедляла мою скорость, я решил, вопреки своему первоначальному намерению, создать существо гигантского роста; то есть приблизительно восемь футов в высоту и пропорционально крупное.

После того как я принял это решение и потратил несколько месяцев на успешный сбор и упорядочение моих материалов, я начал.

Никто не может вообразить того разнообразия чувств, которые несли меня вперёд, как ураган, в первом восторге успеха. Жизнь и смерть казались мне идеальными границами, которые я должен был сначала преодолеть и излить поток света в наш тёмный мир. Новый вид будет благословлять меня как своего создателя и источник; многие счастливые и выдающиеся существа будут обязаны своим бытием мне. Ни один отец не мог бы заслужить благодарность своего ребёнка так полностью, как я заслуживал бы их. Размышляя над этим, я думал, что если смогу вдохнуть жизнь в неживую материю, я со временем (хотя сейчас это казалось невозможным) смогу возродить жизнь там, где смерть, казалось, обрекла тело на разрушение.

Эти мысли поддерживали мой дух, пока я с неослабевающим рвением занимался своим предприятием.

Мои щеки побледнели от учебы, а тело истощилось от заточения.

Иногда, находясь на самом краю уверенности, я терпел неудачу; и все же я цеплялся за надежду, которую могло реализовать следующее утро или следующий час.

Одной тайной, которой владел только я, была надежда, которой я посвятил себя; и луна наблюдала за моими полуночными трудами, пока я, с неослабленным и задержанным дыханием, преследовал природу до ее укромных мест.

Кто сможет представить ужасы моего тайного труда, когда я возился среди нечестивых туманов могилы или пытал живое животное, чтобы оживить безжизненную глину?

Мои конечности теперь дрожат, и мои глаза плывут от воспоминаний; но тогда непреодолимый и почти безумный импульс толкал меня вперед; казалось, я потерял всякую душу или ощущение, кроме этой одной погоне.

На самом деле это был лишь проходящий транс, который заставлял меня ощущать с обновленной остротой вскоре после того, как ненатуральный стимул переставал действовать, и я возвращался к своим старым привычкам.

Я собирал кости из склепов; и осквернял, своими нечестивыми руками, потрясающие тайны человеческого тела.

В уединенной комнате, или скорее келье, на вершине дома, и отделённой от всех других помещений галереей и лестницей, я держал свою мастерскую мерзкого творения; мои глазные яблоки высыпались из орбит, когда я вникал в детали своей работы.

Анатомический кабинет и скотобойня предоставляли мне многие материалы; и часто моя человеческая натура отворачивалась с отвращением от моего занятия, в то время как, всё ещё подталкиваемый стремлением, которое постоянно возрастало, я приближал своё дело к завершению.

Летние месяцы прошли, пока я так целиком и полностью, душой и сердцем, был погружен в одно занятие. Это было особенно прекрасное время года; поля никогда не дарили более обильного урожая, и лозы никогда не приносили более роскошного винограда: но мои глаза были равнодушны к прелестям природы. И те же чувства, которые заставляли меня пренебрегать окружающими пейзажами, также заставляли меня забывать о тех друзьях, которые находились на многих милях отсюда и которых я не видел так долго. Я знал, что мое молчание их тревожило; и я хорошо помнил слова моего отца: «Я знаю, что пока ты доволен собой, ты будешь думать о нас с теплотой, и мы будем получать от тебя весточку регулярно. Ты должен меня простить, если я буду считать любое прекращение твоей переписки доказательством того, что твои другие обязанности также игнорируются.»

Я хорошо знал, следовательно, какие будут чувства моего отца; но я не мог отвлечь свои мысли от моего занятия, отвратительного по своей сути, но которое захватило моё воображение с непреодолимой силой. Я, так сказать, хотел отложить всё, что касалось моих чувств привязанности, до тех пор, пока великое дело, поглощавшее все привычки моей природы, не будет завершено.

Затем я подумал, что мой отец был бы несправедлив, если бы приписал моё пренебрежение пороку или моей собственной вине; но теперь я убеждён, что он имел право полагать, что я не буду полностью свободен от упрёка.

Человеку, достигшему совершенства, всегда следует сохранять спокойный и мирный ум и никогда не позволять страсти или мимолетному желанию нарушать его спокойствие.

Я не считаю, что стремление к знанию является исключением из этого правила.

Если занятие, которому вы посвящаете себя, имеет тенденцию ослаблять ваши привязанности и уничтожать ваш вкус к тем простым удовольствиям, в которых не может смешаться никакая примесь, тогда это занятие, безусловно, недозволенно, то есть не соответствует человеческому разуму.

Если бы это правило всегда соблюдалось; если бы ни один человек не позволял никаким занятиям вмешиваться в спокойствие его семейных чувств, Греция не была бы порабощена; Цезарь пощадил бы свою страну; Америка была бы открыта более постепенно; а империи Мексики и Перу не были бы уничтожены.

Но я забываю, что морализирую в самой интересной части моего рассказа; и ваши взгляды напоминают мне продолжать.

Мой отец не делал упреков в своих письмах; он лишь замечал моё молчание, интересуясь моими занятиями более подробно, чем раньше.

Зима, весна и лето прошли за моими трудами; но я не наблюдал за цветами или распускающимися листьями - видами, которые раньше всегда доставляли мне наивысшее наслаждение, так глубоко я был поглощён своей работой.

Листья того года уже увяли, прежде чем моя работа подходила к концу; и теперь каждый день показывал мне всё яснее, насколько успешно мне удалось справиться.

Но мой энтузиазм был сдержан моей тревогой, и я казался скорее кем-то, обречённым рабством трудиться в шахтах или в любой другой нездоровой работе, чем художником, занятым своим любимым делом.

Каждую ночь меня мучила медленно развивающаяся лихорадка, и я становился нервным до того болезненного предела; болезнь, о которой я жалел тем больше, что до этого момента пользовался прекрасным здоровьем и всегда гордился крепостью своих нервов.

Но я верил, что физические упражнения и развлечения скоро избавят меня от таких симптомов; и я пообещал себе и то, и другое, когда моё творение будет завершено.