Том II. Глава 9

Существо закончилo говорить и устремило на меня взгляд в ожидании ответа. Но я был ошеломлен, смущен и не в состоянии было упорядочить свои мысли настолько, чтобы понять полный масштаб его предложения. Он продолжал-

«Ты должен создать для меня женщину, с которой я смогу жить в обмене тех сочувствий, которые необходимы для моего бытия. Это можешь сделать только ты; и я требую этого от тебя как права, от которого ты не можешь отказаться.»

Последняя часть его рассказа заново разжгла во мне гнев, который угас, пока он рассказывал о своей спокойной жизни среди крестьян, и, когда он это сказал, я уже не мог подавить ярость, горевшую во мне.

«Я отказываюсь», - ответил я; «и никакие пытки никогда не вынудят меня дать согласие. Вы можете сделать меня самым несчастным из людей, но вы никогда не заставите меня опуститься в собственных глазах. Разве я должен создать другого, подобного вам, чья совместная злодейство может опустошить мир? Прочь! Я дал вам ответ; вы можете пытать меня, но я никогда не дам согласие.»

«Ты не прав», - ответил демон; «и, вместо того чтобы угрожать, я доволен тем, что могу рассуждать с тобой.

Я злобен, потому что несчастен; разве меня не избегают и не ненавидят все люди?

Ты, мой создатель, разорвал бы меня на части и торжествовал бы; помни об этом и скажи мне, почему я должен жалеть человека больше, чем он жалеет меня?

Ты бы не назвал это убийством, если бы мог сбросить меня в одну из тех ледяных расщелин и уничтожить моё тело, творение твоих собственных рук.

Должен ли я уважать человека, когда он презирает меня?

Пусть он живёт со мной в взаимной доброте, и вместо того чтобы причинять вред, я дарил бы ему каждое благо со слезами благодарности за его принятие.

Но это невозможно; человеческие чувства являются непреодолимыми преградами для нашего единства.

Однако моя не будет покорность рабской подчинённости.

Я отомщу за свои обиды: если я не смогу внушить любовь, я вызову страх; и прежде всего к тебе, мой заклятый враг, потому что ты мой создатель, клянусь неугасимой ненавистью.

Будь осторожен: я буду работать над твоим разрушением и не остановлюсь, пока не опустошу твое сердце, чтобы ты проклял час своего рождения.

Дьявольская ярость воодушевляла его, когда он это говорил; его лицо исказилось в гримасах, слишком ужасных для человеческого глаза; но вскоре он успокоился и продолжил-

«Я намеревался рассуждать. Эта страсть пагубна для меня; ведь вы не задумываетесь о том, что вы - причина её излишка. Если бы какое-либо существо испытывало ко мне доброжелательные чувства, я отвечал бы им стократно; ради одного такого создания я бы примирился со всем человечеством! Но теперь я предаюсь мечтам о блаженстве, которое невозможно реализовать. То, что я прошу у вас, разумно и умеренно; я требую создания противоположного пола, но такого же уродливого, как я: удовлетворение невелико, но это все, что я могу получить, и этого мне достаточно. Верно, мы будем чудовищами, отвергнутыми всем миром; но именно поэтому мы будем больше привязаны друг к другу. Наши жизни не будут счастливыми, но они будут безвредными и свободными от той боли, которую я испытываю сейчас. О! мой творец, сделай меня счастливым; позволь мне почувствовать благодарность к тебе хотя бы за одно благо! Позволь мне увидеть, что я вызываю сочувствие у какого-нибудь живого существа; не отказывай мне в моей просьбе!»

Я был тронут. Меня пробирал озноб, когда я думал о возможных последствиях моего согласия; но я чувствовал, что в его доводе есть некая справедливость. Его рассказ и чувства, которые он теперь выражал, доказывали, что он существо с тонкой чувствительностью; разве я, как его создатель, не был обязан подарить ему всю ту часть счастья, которую мог предоставить? Он заметил мою перемену настроения и продолжил-

«Если вы согласны, ни вы, ни любой другой человек никогда больше не увидите нас: я отправлюсь в огромные дикие пространства Южной Америки. Моя пища не та, что у человека; я не убиваю ягнёнка или козлёнка, чтобы насытить аппетит; желуди и ягоды дают мне достаточно пищи. Мой спутник будет такого же характера, как и я, и будет доволен такой же едой. Мы сделаем нашу постель из сухих листьев; солнце будет светить на нас, как на человека, и будет созревать нашу пищу. Картина, которую я вам представляю, спокойна и человечна, и вы должны почувствовать, что могли бы отвергнуть её только в своенравии власти и жестокости. Беспощаден, как вы были ко мне, теперь я вижу сострадание в ваших глазах: позвольте мне воспользоваться благоприятным моментом и убедить вас пообещать то, чего я так пылко желаю.»

«Ты предлагаешь, - ответил я, - убежать от обителей людей, жить в тех диких местах, где звери полей будут твоими единственными спутниками. Как ты, кто жаждет любви и сочувствия человека, сможешь выдержать это изгнание? Ты вернешься, и снова будешь искать их доброты, и встретишь их презрение; твои злые страсти возродятся, и тогда у тебя появится спутник, чтобы помочь тебе в деле разрушения. Этого не может быть; прекрати спорить об этом, ибо я не могу согласиться».

«Как непостоянны ваши чувства! Только мгновение назад вы были тронуты моими доводами, и почему же снова ожесточаете сердце к моим жалобам? Клянусь вам землёю, на которой обитаю, и вами, кто сотворил меня, что, с тем спутником, которого вы мне даруете, я оставлю общество людей и поселюсь, куда судьба приведёт, в самых диких местах. Мои злые страсти исчезнут, ибо я встречу сочувствие; моя жизнь будет тихо течь, и в час умирания я не прокляну своего Создателя.»

Его слова оказали на меня странное воздействие. Я испытывал к нему сострадание и порой желал утешить его; но когда я смотрел на него, когда видел эту грязную массу, которая двигалась и говорила, моё сердце начинало болеть, и мои чувства менялись на ужас и ненависть. Я пытался подавить эти ощущения; я думал, что раз я не могу сопереживать ему, то не имею права отнимать у него ту небольшую порцию счастья, которую всё ещё могу даровать.

- Вы клянетесь, - сказал я, - что будете безвредны; но разве вы уже не проявили такую степень злобы, что она вправе заставить меня не доверять вам? Не может ли это быть лишь притворством, которое усилит вашу победу, предоставив более широкие возможности для вашей мести?

«Как это? Я думал, что смог пробудить твоё сострадание, а ты всё же продолжаешь отказывать мне в единственном благодеянии, которое может смягчить моё сердце и сделать меня безобидным. Если у меня нет связей и привязанностей, ненависть и порок будут моим уделом; любовь другого разрушит причину моих преступлений, и я стану существом, о существовании которого никто не будет знать. Мои пороки - дети вынужденного одиночества, которое я ненавижу; а мои добродетели неизбежно проявятся, когда я буду жить в общении с равным себе. Я почувствую привязанность чувствующего существа и стану частью цепи существования и событий, из которой я сейчас исключён.»

Я сделал паузу, чтобы обдумать все, что он рассказал, и различные аргументы, которые он использовал. Я вспомнил о обещании добродетелей, которое он проявил в начале своего существования, и о последующем увядании всякого доброжелательного чувства из-за отвращения и презрения, которые проявляли к нему его покровители. Его сила и угрозы тоже не были забыты в моих расчетах: существо, способное существовать в ледяных пещерах ледников и скрываться от преследования среди гребней недоступных обрывов, обладало способностями, с которыми было бы напрасно бороться. После долгой паузы на размышления я пришел к выводу, что справедливость, которую я должен как ему, так и моим товарищам, требует от меня, чтобы я исполнил его просьбу. Обратившись к нему, я сказал -

«Я согласен на ваше требование, при вашем торжественном клятве навсегда покинуть Европу и любое другое место вблизи человека, как только я передам вам женщину, которая будет сопровождать вас в вашей ссылке».

«Клянусь, - воскликнул он, - солнцем и голубым небом небес, что если вы удовлетворите мою просьбу, пока они существуют, вы никогда больше не увидите меня. Отправляйтесь домой и начните свои труды: я буду наблюдать за их прогрессом с невыразимым беспокойством; и не бойтесь, что когда вы будете готовы, я появлюсь».

Сказав это, он внезапно покинул меня, опасаясь, возможно, каких-либо изменений в моих чувствах. Я видел, как он спустился с горы с большей скоростью, чем полет орла, и быстро потерял его среди волнообразных льдов.

Его рассказ занял целый день; и солнце было на краю горизонта, когда он ушёл.

Я знал, что должен поспешить с спуском в долину, так как вскоре меня окружит темнота; но сердце моё было тяжёлым, а шаги медленными.

Трудность извилистого пути по маленьким горным тропам и необходимость уверенно ставить ноги по мере продвижения смущали меня, так как я был поглощён эмоциями, вызванными событиями дня.

Ночь была уже далеко продвинута, когда я дошёл до места отдыха на полпути и сел рядом с фонтаном.

Звёзды светили с перерывами, когда облака проходили над ними; тёмные сосны возвышались передо мной, и здесь и там на земле лежало сломанное дерево: это была сцена удивительной торжественности и возбуждала странные мысли во мне.

Я горько плакал; и, сжимая руки в агонии, воскликнул: «Ох!»

звезды, облака и ветры, вы все готовы насмеяться надо мной: если вы действительно меня жалеете, разрушьте ощущения и воспоминания; позвольте мне превратиться в ничто; но если нет, уходите, уходите и оставьте меня во тьме.»

Это были дикие и жалкие мысли; но я не могу описать вам, насколько вечное мерцание звезд давило на меня и как я слушал каждый порыв ветра, как будто это был тупой уродливый сирокко, направляющийся, чтобы поглотить меня.

Утро наступило раньше, чем я достиг деревни Шамони; но мое присутствие, такое изможденное и странное, едва ли успокаивало страхи моей семьи, которая всю ночь ждала в тревожном ожидании моего возвращения.

На следующий день мы вернулись в Женеву. Намерением моего отца было отвлечь мой ум и вернуть мне утраченное спокойствие; но средство оказалось губительным. И, не в силах объяснить чрезмерное страдание, которое, казалось, я испытываю, он поспешил вернуться домой, надеясь, что тишина и монотонная домашняя жизнь постепенно смягчат мои страдания, какими бы ни были их причины.

Для себя я был пассивен во всех их мероприятиях; и нежная привязанность моей любимой Элизабет была недостаточна, чтобы вытащить меня из глубины моего отчаяния. Обещание, которое я дал демону, тяжело лежало на моем разуме, словно железная шапка Данте на головах адских лжецов. Все удовольствия земли и неба проходили передо мной как сон, и только эта мысль имела для меня реальность жизни. Неудивительно ли, что иногда овладевало мной своего рода безумие, или что я постоянно видел вокруг себя множество грязных животных, наносящих мне непрекращающиеся муки, часто вызывая крики и горькие стоны?

Со временем, однако, эти чувства начали утихать. Я снова вошел в повседневную жизнь, если не с интересом, то, по крайней мере, с некоторой долей спокойствия.