Том I. Глава 2

Когда мне исполнилось семнадцать лет, мои родители решили, что я должен стать студентом Ингольштадтского университета. До этого момента я посещал школы в Женеве; но мой отец считал необходимым, для завершения моего образования, чтобы я был ознакомлен с обычаями, отличными от тех, что существуют в моей родной стране. Моя поездка, следовательно, была назначена на раннюю дату; но до наступления назначенного дня произошло первое несчастье в моей жизни - предвестие, так сказать, моего будущего страдания.

Элизабет подхватила скарлатину; но её болезнь не была тяжёлой, и она быстро выздоровела.

Во время её болезни было выдвинуто много аргументов, чтобы убедить мою мать воздержаться от ухода за ней.

Сначала моя мать поддалась нашим просьбам; но когда услышала, что её любимая поправляется, она больше не могла лишить себя общества Элизабет и вошла в её комнату задолго до того, как опасность заражения миновала.

Последствия этой необдуманности были фатальными.

На третий день моя мать заболела; её лихорадка была очень зловещей, и взгляды её прислуги предвещали наихудшее.

На смертном одре мужество и доброжелательность этой замечательной женщины её не покинули.

Она взяла за руки Элизабет и меня: «Дети мои, - сказала она, - мои самые твёрдые надежды на будущее счастье были связаны с перспективой вашего союза.

Эти ожидания теперь станут утешением для вашего отца.

Элизабет, моя дорогая, ты должна занять моё место для ваших младших кузин.

Ах!

Я сожалею, что меня уводят от вас; и, будучи счастливой и любимой, неужели не тяжело расставаться со всеми вами?

Но это не мысли, которые пристало мне иметь; я буду стараться покорно принять смерть, и буду питать надежду встретиться с вами в ином мире.»

Она умерла спокойно; и её лицо выражало любовь даже в смерти.

Мне не нужно описывать чувства тех, чьи самые близкие связи разорены этим самым неисправимым злом, пустотой, которая представляется душе, и отчаянием, которое проявляется на лице.

Проходит так много времени, прежде чем разум может убедить себя в том, что та, кого мы видели каждый день, чьё само существование казалось частью нашего собственного, может уйти навсегда - что яркость любимого глаза могла потухнуть, а звук голоса, столь знакомого и дорогого для уха, может замолчать, никогда больше не быть услышанным.

Это размышления первых дней; но когда течение времени доказывает реальность зла, тогда начинается настоящая горечь горя.

И тем не менее, у кого же та грубая рука не отняла какую-либо дорогую связь; и зачем мне описывать печаль, которую все испытывали и должны испытывать?

Наступает время, когда горе скорее является потворством, чем необходимостью; и улыбка, играющая на губах, хотя и может считаться святотатством, не изгнана.

Моя мать умерла, но у нас всё ещё были обязанности, которые мы должны выполнять; мы должны продолжать наш курс вместе с остальными и научиться считать себя счастливыми, пока есть тот, кого разрушитель ещё не отнял.

Моё путешествие в Ингольштадт, которое было отложено из-за этих событий, теперь снова было решено совершить. Я получил у отца отсрочку на несколько недель. Этот период прошёл печально; смерть моей матери и моя быстрая отъезд угнетали наши настроения; но Элизабет старалась вновь вдохнуть дух весёлости в наше небольшое общество. Со времени смерти её тётки её ум стал более твёрдым и сильным. Она решила выполнять свои обязанности с наибольшей точностью; и она чувствовала, что самый обязательный долг - делать счастливым своего дядю и кузенов - возложен на неё. Она утешала меня, развлекала дяде, обучала моих братьев; и я никогда не видел её такой очаровательной, как в это время, когда она непрестанно стремилась способствовать счастью других, полностью забыв о себе.

День моего отъезда наконец настал. Я попрощался со всеми своими друзьями, за исключением Клерваля, который провел с нами последний вечер. Он горько сожалел, что не может сопровождать меня: но его отец не поддавался уговорам отпустить его, намереваясь, чтобы он стал его партнёром в бизнесе, в соответствии с его любимой теорией, что образование излишне в обычной торговой жизни. У Генри был утончённый ум; он не желал бездельничать и был вполне доволен стать партнёром своего отца, но он верил, что человек может быть очень хорошим торговцем и при этом обладать развитым умом.

Мы сидели допоздна, слушая его жалобы и делая множество небольших приготовлений на будущее. Ранним утром на следующий день я отправился в путь. Слезы хлынули из глаз Элизабет; они частично возникли из-за печали моего отъезда, а частично потому, что она размышляла о том, что то же самое путешествие должно было состояться три месяца назад, когда меня бы сопровождало благословение матери.

Я бросился на шезлонг, который должен был унести меня прочь, и предался самым меланхоличным размышлениям.

Я, который всегда был окружён дружелюбными товарищами, постоянно стремился приносить взаимное удовольствие, теперь был один.

В университете, куда я направлялся, мне придётся самому заводить друзей и быть своим собственным защитником.

Моя жизнь до сих пор была исключительно уединённой и домашней; и это внушало мне непреодолимое отвращение к новым лицам.

Я любил своих братьев, Элизабет и Клерваля; это были «старые знакомые лица»; но я считал себя полностью неподходящим для компании незнакомцев.

Таковы были мои размышления, когда я начал своё путешествие; но по мере продвижения мои дух и надежды возрастали.

Я страстно желал приобрести знания.

Я часто, будучи дома, считал трудным оставаться в юности запертым на одном месте и мечтал выйти в мир и занять своё место среди других людей.

Теперь мои желания исполнились, и действительно было бы глупо раскаиваться.

У меня было достаточно свободного времени для этих и многих других размышлений во время моего путешествия в Ингольштадт, которое было длинным и утомительным. Наконец, перед моими глазами появился высокий белый шпиль города. Я сошёл на землю и был проведён в свою уединённую комнату, чтобы провести вечер по своему усмотрению.

На следующее утро я вручил свои рекомендательные письма и навестил некоторых из главных профессоров, среди которых был и месье Кремпе, профессор естественной философии. Он принял меня вежливо и задал несколько вопросов о моем прогрессе в разных областях науки, относящихся к естественной философии. Правда, я упомянул с страхом и дрожью лишь тех авторов, которых когда-либо читал по этим предметам. Профессор уставился: «Вы действительно,» сказал он, «тратил время на изучение такой ерунды?»

Я ответил утвердительно. «Каждую минуту», - продолжал с теплотой М. Кремпе, - «каждое мгновение, которое вы потратили на эти книги, полностью и совершенно потеряно. Вы обременили свою память развенчанными системами и бесполезными именами. Боже мой! В какой пустынной стране вы жили, где никто не был достаточно добр, чтобы сообщить вам, что эти фантазии, которые вы так жадно впитывали, насчитывают тысячу лет и застарелы так же, как и древни? Я совсем не ожидал в эту просвещённую и научную эпоху встретить ученика Альберта Великого и Парацельса. Мой дорогой сэр, вы должны начать свои занятия совершенно заново.»

Сказав это, он отошел в сторону и записал список нескольких книг по естественной философии, которые он хотел, чтобы я достал, и отпустил меня, упомянув, что в начале следующей недели он намерен начать курс лекций по естественной философии в её общих связях, и что М. Вальдман, коллега-профессор, будет читать лекции по химии по чередующимся дням в те, которые он пропустит.

Я вернулся домой, не разочарованный, потому что уже давно считал тех авторов бесполезными, которых профессор так решительно порицал; но особого желания изучать книги, которые я получил по его рекомендации, у меня не возникло. М. Кремпе был невысоким плотным человеком с грубым голосом и отталкивающей внешностью; учитель, следовательно, не располагал меня к своей доктрине. К тому же я испытывал презрение к применению современной натурфилософии. Совсем иначе обстояло дело, когда мастера науки стремились к бессмертию и власти; такие цели, хотя и тщетные, были велики: но теперь картина изменилась. Амбиции исследователя, казалось, ограничивались лишь разрушением тех видений, на которых в основном основывался мой интерес к науке. От меня требовали обменять химеры безграничного великолепия на реальности малого значения.

Таковы были мои размышления в первые два или три дня, проведённые почти в одиночестве. Но когда началась следующая неделя, я вспомнил о той информации, которую М. Кремпе дал мне относительно лекций. И хотя я не мог согласиться пойти и послушать, как этот самодовольный парень произносит фразы с кафедры, я вспомнил то, что он сказал о М. Вальдмане, которого я никогда не видел, так как до сих пор он находился вне города.

Отчасти из любопытства, а отчасти от праздности, я вошёл в лекционный зал, в который вскоре после меня вошёл М. Вальдман. Этот профессор сильно отличался от своего коллеги. Он выглядел примерно на пятьдесят лет, но с выражением наивысшей доброжелательности; несколько седых волос покрывали его виски, а волосы на затылке были почти чёрными. Его фигура была невысокой, но удивительно стройной; а голос - самым милым, что я когда-либо слышал. Он начал свою лекцию с пересказа истории химии и различных усовершенствований, внесённых разными учёными, с горячностью произнося имена самых выдающихся открывателей. Затем он кратко охарактеризовал современное состояние науки и объяснил многие её элементарные термины. После проведения нескольких подготовительных экспериментов он закончил панегириком современной химии, слова которого я никогда не забуду:-

«Древние учителя этой науки, - сказал он, - обещали невозможное и ничего не совершили. Современные мастера обещают очень мало; они знают, что металлы нельзя превратить в другие и что эликсир жизни - это химера. Но эти философы, чьи руки, кажется, созданы лишь для возни с грязью, а глаза - для внимательного изучения микроскопа или тигля, действительно творят чудеса. Они проникают в глубины природы и показывают, как она работает в своих укромных местах. Они поднимаются в небеса; они открыли, как циркулирует кровь, и в чем состоит природа воздуха, которым мы дышим. Они приобрели новые и почти безграничные силы; они могут повелевать громами небес, подражать землетрясению и даже насмехаться над невидимым миром, используя его собственные тени»

Я ушёл крайне довольный профессором и его лекцией и навестил его тем же вечером.

Его манеры в частной жизни были ещё более мягкими и привлекательными, чем на публике; ибо в его поведении во время лекции была определённая достоинство, которое в его собственном доме заменялось величайшей приветливостью и добротой.

Он внимательно выслушал мой небольшой рассказ о моих занятиях и улыбнулся при упоминании имён Корнелия Агриппы и Парацельса, но без того презрения, которое проявлял М.

Кремпе выставлял.

Он сказал, что «это были люди, благодаря неустанному рвению которых современные философы обязаны большинством оснований своих знаний».

Они оставили нам более легкую задачу - дать новые названия и расположить в связные классификации факты, которые они в значительной степени были инструментами выявления.

Труды людей гения, как бы ошибочно они ни были направлены, почти никогда не перестают в конечном итоге приносить прочную пользу человечеству.» Я слушал его заявление, которое было произнесено без всякой надменности или притворства; а затем добавил, что его лекция развеяла мои предрассудки против современных химиков; и в то же время попросил его совета относительно книг, которые мне следует приобрести.

«Я счастлив, - сказал М. Вальдман, - что приобрёл ученика; и если ваше усердие равно вашим способностям, я не сомневаюсь в вашем успехе. Химия - это та отрасль естественной философии, в которой сделаны и могут быть сделаны наибольшие усовершенствования; именно поэтому я сделал её своим особым предметом изучения; но в то же время я не пренебрегал другими областями науки. Человек был бы очень плохим химиком, если бы занимался только этой областью человеческого знания. Если ваше желание - действительно стать учёным, а не просто мелким экспериментатором, я советовал бы вам заниматься всеми отраслями естественной философии, включая математику.»

Затем он отвел меня в свою лабораторию и объяснил мне назначение своих различных машин; давал указания, что мне следует приобрести, и обещал пользоваться своими собственными аппаратами, когда я достигну достаточного уровня в науке, чтобы не нарушать их механизм. Он также дал мне список книг, о которых я просил; и я попрощался.

Так закончился день, памятный для меня; он определил мою будущую судьбу.