Том I. Глава 1

Я по рождению женевец; и моя семья является одной из самых выдающихся в этой республике. Мои предки в течение многих лет были советниками и синдиками; а мой отец занимал несколько государственных должностей с честью и репутацией. Его уважали все, кто его знал, за его честность и неустанное внимание к государственным делам. Он провел свои молодые годы, постоянно занимаясь делами своей страны; и лишь в старости он задумался о браке, чтобы дать государству сыновей, которые могли бы перенести его добродетели и имя в потомки.

Поскольку обстоятельства его брака иллюстрируют его характер, я не могу удержаться от того, чтобы их не рассказать. Одним из его самых близких друзей был купец, который из процветающего состояния пал в бедность из-за многочисленных несчастий. Этот человек, которого звали Бофорт, имел гордый и непреклонный характер и не мог жить в бедности и забвении в той же стране, где некогда был знаменит своим положением и великолепием. Поэтому, оплатив свои долги наиболее почетным образом, он удалился с дочерью в город Люцерн, где жил неизвестным и в нищете. Мой отец любил Бофорта истинной дружбой и глубоко скорбел о его уходе в этих несчастных обстоятельствах. Он также переживал из-за потери его общества и решил найти его и попытаться убедить начать жизнь заново при его помощи и содействии.

Бофор принял действенные меры, чтобы скрыться; и прошло десять месяцев, прежде чем мой отец обнаружил его местонахождение. Обрадованный этим открытием, он поспешил к дому, который находился на убогой улице, недалеко от Ройсса. Но когда он вошел, его встретили только несчастье и отчаяние. Бофор сохранил лишь очень небольшую сумму денег после крушения своего состояния; но этого было достаточно, чтобы обеспечить себя пропитанием на несколько месяцев, и в то же время он надеялся найти какое-либо почетное место в торговом доме. Таким образом, время проходило в бездействии; его скорбь только углублялась и становилась болезненной, когда у него появлялось время для размышлений; и, в конце концов, она так сильно овладела его разумом, что через три месяца он лежал на больничной кровати, неспособный к каким-либо усилиям.

Его дочь ухаживала за ним с величайшей нежностью; но она с отчаянием видела, что их маленький фонд быстро истощается, и что нет никакой другой надежды на поддержку. Но Кэролайн Бофорт обладала умом необыкновенной закалки; и её мужество росло, чтобы поддерживать её в беде. Она устраивалась на простую работу; плела солому; и различными способами умудрялась зарабатывать гроши, едва достаточные для существования.

Несколько месяцев проходили таким образом. Её отец становился всё хуже; её время всёцело уходило на заботу о нём; её средства к существованию уменьшались; и на десятый месяц её отец умер у неё на руках, оставив её сиротой и нищей. Этот последний удар сломил её; и она опустилась на колени у гроба Бофорта, горько плача, когда в комнату вошёл мой отец. Он пришёл как защитный дух для бедной девушки, которая доверилась его заботе, и после погребения своего друга он проводил её в Женеву и поместил под защиту родственника. Два года спустя после этого события Каролина стала его женой.

Когда мой отец стал мужем и родителем, он оказался настолько занят обязанностями своего нового положения, что отказался от многих общественных дел и посвятил себя воспитанию своих детей. Из них я был старшим и предназначенным наследником всех его трудов и полезных дел. Никто не мог иметь более нежных родителей, чем мои. Моё развитие и здоровье были их постоянной заботой, особенно учитывая, что я несколько лет оставался их единственным ребёнком. Но прежде чем продолжить свой рассказ, я должен записать один случай, который произошёл, когда мне было четыре года.

У моего отца была сестра, которую он нежно любил, и которая рано вышла замуж за итальянского джентльмена. Вскоре после своей свадьбы она сопровождала мужа в его родную страну, и в течение нескольких лет мой отец очень мало общался с ней. Примерно в то время, о котором я упомянул, она умерла; и через несколько месяцев после этого он получил письмо от её мужа, в котором тот сообщал о своём намерении жениться на итальянке и просил моего отца взять на себя заботу о младенце Элизабет, единственном ребёнке его покойной сестры. «Я желаю, - писал он, - чтобы вы считали её своей дочерью и воспитывали её соответственно. У матери сохранено её наследство, документы о котором я передам вам на хранение. Обдумайте это предложение и решите, предпочтёте ли вы сами воспитывать свою племянницу, или чтобы её воспитывала мачеха».

Мой отец не колебался и немедленно отправился в Италию, чтобы сопровождать маленькую Элизабет в её будущий дом. Я часто слышал, как моя мать говорила, что в то время она была самым красивым ребёнком, которого она когда-либо видела, и уже тогда проявляла признаки мягкого и ласкового характера. Эти признаки и желание как можно теснее связывать узы домашней любви определили мою мать рассматривать Элизабет как мою будущую жену; план, о котором она никогда не находила причин пожалеть.

С этого времени Элизабет Лавенца стала моей спутницей в играх, а по мере того как мы росли, и моей подругой. Она была послушной и добродушной, но при этом весёлой и игривой, словно летнее насекомое. Хотя она была живой и энергичной, её чувства были глубокими и сильными, а характер исключительно ласковым. Никто не мог лучше наслаждаться свободой, но и никто не мог так грациозно подчиняться ограничениям и капризам, как она. Её воображение было пышным, но способности к сосредоточению тоже были велики. Её внешность отражала её внутренний мир; её карие глаза, хотя и были живыми, как у птицы, обладали привлекательной мягкостью. Фигура была лёгкой и воздушной; и хотя она могла переносить большие нагрузки, казалась самой хрупкой существом на свете. Пока я восхищался её умом и фантазией, мне нравилось заботиться о ней, как о любимом животном; и я никогда не видел такой грации как в личности, так и в уме, соединённой с такой скромностью.

Все обожали Элизабет. Если у слуг возникала какая-либо просьба, они всегда обращались к ней за ходатайством. Мы были чужды любым проявлениям разногласий и споров; ибо, хотя наши характеры сильно различались, в этом самом различии была гармония. Я был более спокойным и философски настроенным, чем моя спутница; тем не менее мой характер не был таким уступчивым. Мое внимание отличалось большей выносливостью; но оно не было таким строгим, пока длилось. Мне доставляло удовольствие исследовать факты, касающиеся реального мира; она же занималась слежением за воздушными созданными поэтами образами. Для меня мир был тайной, которую я желал раскрыть; для нее он был пустотой, которую она стремилась населить своими собственными воображениями.

Мои братья были значительно младше меня; но у меня был друг среди моих одноклассников, который компенсировал этот недостаток. Генри Клерваль был сыном купца из Женевы, близким другом моего отца. Он был мальчиком с необычайными талантами и воображением. Я помню, когда ему было девять лет, он написал сказку, которая привела в восторг и удивление всех его товарищей. Его любимым занятием были книги о рыцарских подвигах и романах; и когда мы были ещё очень маленькими, я помню, мы ставили пьесы, составленные им по мотивам этих любимых книг, главными персонажами которых были Орландо, Робин Гуд, Амадис и Святой Георгий.

Ни одно юношеское время не могло пройти более счастливо, чем мое.

Мои родители были снисходительны, а мои товарищи дружелюбны.

Наши занятия никогда не были насильственными; и каким-то образом нам всегда ставили определённую цель, что стимулировало нас к рвению в их выполнении.

Именно этим методом, а не соперничеством, нас побуждали к занятиям.

Элизабет не подталкивали заниматься рисованием только для того, чтобы её товарищи не опередили её; а из-за желания угодить тёте, изображая какую-либо любимую сцену своими собственными руками.

Мы изучали латинский и английский языки, чтобы иметь возможность читать произведения на этих языках; и дело дошло до того, что учеба не казалась нам неприятной из-за наказаний, мы любили занятия, а наши развлечения были бы трудом для других детей.

Возможно, мы не читали так много книг и не учили языки так быстро, как те, кто дисциплинирован обычными методами; но то, что мы выучили, оставалось глубже в нашей памяти.

В этом описании нашего домашнего круга я включаю Генри Клерваля; ведь он постоянно был с нами. Он ходил со мной в школу и обычно проводил послеобеденное время у нас дома; поскольку он был единственным ребёнком и лишённым друзей дома, его отец был доволен, что он может найти товарищей у нас; и мы никогда не были полностью счастливы, когда Клерваль отсутствовал.

Я испытываю удовольствие, погружаясь в воспоминания о детстве, до того как несчастья осквернили мой разум и превратили его яркие видения обширной пользы в мрачные и узкие размышления о себе. Но при изображении картины моих ранних дней я не должен упускать из виду те события, которые невидимыми шагами привели к моей последующей истории несчастья: ибо когда я пытаюсь объяснить себе рождение той страсти, которая впоследствии управляла моей судьбой, я нахожу, что она берет начало, как горная река, из низких и почти забытых источников; но, разрастаясь по пути, она превратилась в поток, который в своем ходе смел все мои надежды и радости.

Натуральная философия - это гений, который регулировал мою судьбу; поэтому я хочу в этом рассказе изложить те факты, которые привели к моему предпочтению этой науки.

Когда мне было тринадцать лет, мы все отправились в развлекательное путешествие к баням неподалеку от Тонсона: непогода заставила нас остаться на день в гостинице.

В этом доме мне случайно попалась книга с произведениями Корнелия Агриппы.

Я открыл ее безразлично; теория, которую он пытается доказать, и удивительные факты, которые он описывает, вскоре превратили это чувство в энтузиазм.

Казалось, что новый свет озарил мой ум; и, переполненный радостью, я сообщил о своем открытии отцу.

Не могу не отметить здесь многочисленные возможности, какие имеют преподаватели, чтобы направлять внимание своих учеников на полезные знания, которыми они полностью пренебрегают.

Мой отец небрежно взглянул на титульную страницу моей книги и сказал: «Ах!

Корнелий Агриппа!

Мой дорогой Виктор, не трать свое время на это; это печальная чепуха.»

Если бы, вместо этого замечания, мой отец потрудился объяснить мне, что принципы Агриппы были полностью опровергнуты и что была введена современная система науки, которая обладала гораздо большими возможностями, чем древняя, потому что возможности последней были химерическими, а возможности первой - реальными и практическими; в таких обстоятельствах я, безусловно, отложил бы Агриппу в сторону и, с воодушевлённым воображением, вероятно, занялся бы более рациональной теорией химии, возникшей благодаря современным открытиям. Возможно даже, что цепь моих мыслей никогда не получила бы рокового импульса, приведшего к моей гибели. Но мимолётный взгляд, который мой отец бросил на мой том, вовсе не уверял меня, что он знаком с его содержанием; и я продолжал читать с величайшим рвением.

Когда я вернулся домой, моей первой заботой было достать полные сочинения этого автора, а затем - Парацельса и Альберта Великого. Я с удовольствием читал и изучал дикие фантазии этих писателей; они казались мне сокровищами, известными немногим, кроме меня; и хотя я часто хотел поделиться этими тайными запасами знаний с отцом, его неопределённое осуждение моего любимого Агриппы всегда удерживало меня. Поэтому я раскрывал свои открытия Элизабет под обещание строгой тайны; но она не проявляла интереса к этой теме, и я остался один для продолжения своих исследований.

Может показаться очень странным, что ученик Альберта Великого появился в восемнадцатом веке; но наша семья не была научной, и я не посещал лекции, читаемые в школах Женевы. Мои мечты, следовательно, не были нарушены реальностью; и я с величайшей усердностью приступил к поиску философского камня и эликсира жизни. Но последнему я уделял наибольшее внимание: богатство было для меня второстепенной целью; но какая слава ожидала бы открытие, если бы я смог изгнать болезни из человеческого организма и сделать человека неуязвимым для всего, кроме насильственной смерти!

И это были не мои единственные видения. Воскрешение призраков или дьяволов было обещанием, щедро предоставляемым моими любимыми авторами, исполнение которого я стремился достичь с самым большим рвением; и если мои заклинания всегда оказывались безуспешными, я приписывал неудачу скорее своему собственному неопыту и ошибкам, чем отсутствию мастерства или верности у моих наставников.

Ежедневные природные явления, происходящие у нас на глазах, также не ускользнули от моих исследований. Дистилляция и удивительные эффекты пара, процессы, о которых мои любимые авторы не имели ни малейшего представления, вызывали у меня изумление; но моё наибольшее удивление вызывали некоторые опыты на воздушном насосе, который я видел в руках господина, которого мы имели привычку посещать.

Невежество ранних философов в этих и нескольких других вопросах уменьшало их авторитет в моих глазах: но я не мог полностью отбросить их, прежде чем какое-либо другое учение займёт их место в моём разуме.

Когда мне было около пятнадцати лет, мы устроились в нашем доме недалеко от Белрив, когда стали свидетелями самой яростной и ужасной грозы. Она приближалась из-за гор Юра; и гром разразился одновременно с ужасающей громкостью со всех уголков небес. Я оставался на месте, пока длилась буря, наблюдая за её ходом с любопытством и восторгом. Стоя в дверях, я вдруг увидел, как из старого и красивого дуба, стоявшего примерно в двадцати ярдах от нашего дома, вырывается поток огня; и как только ослепительный свет исчез, дуб пропал, и остался лишь обугленный пень. Когда мы посетили его на следующее утро, мы обнаружили, что дерево было разрушено странным образом. Оно не раскололось от удара, а полностью превратилось в тонкие ленты древесины. Я никогда не видел ничего настолько полностью уничтоженного.

Катастрофа этого дерева вызвала у меня крайнее изумление; и я с нетерпением стал спрашивать у отца о природе и происхождении грома и молнии. Он ответил: «Электричество», одновременно объясняя различные эффекты этой силы. Он сконструировал небольшую электрическую машину и продемонстрировал несколько опытов; он также сделал воздушного змея с проводом и веревкой, который притягивал эту силу из облаков.

Последний удар завершил поражение Корнелия Агриппы, Альберта Великого и Парацельса, которые так долго властвовали в моем воображении. Но по какой-то роковой случайности я не был склонен начинать изучение какой-либо современной системы; и это нежелание было вызвано следующим обстоятельством.

Мой отец выразил желание, чтобы я посетил курс лекций по естественной философии, с чем я охотно согласился. Какое-то случайное обстоятельство помешало мне посещать эти лекции до тех пор, пока курс почти не подошел к концу. Следовательно, эта лекция, будучи одной из последних, была совершенно непонятна для меня. Профессор говорил с величайшей беглостью о калии и боре, о сульфатах и оксидах - терминах, к которым я не мог присвоить никакой идеи; и я почувствовал отвращение к науке естественной философии, хотя все еще с удовольствием читал Плиния и Буффона, авторов, которые на мой взгляд, были почти одинаково интересны и полезны.

Мои занятия в этом возрасте в основном заключались в математике и большинстве разделов науки, относящихся к этой дисциплине. Я усердно занимался изучением языков; латинский язык уже был мне знаком, и я начал читать некоторых самых простых греческих авторов без помощи словаря. Я также прекрасно понимал английский и немецкий языки. Вот список моих достижений в семнадцать лет; и вы можете представить, что мои часы были полностью заняты приобретением и поддержанием знаний этой разнообразной литературы.

На меня также легла другая задача, когда я стал наставником моих братьев. Эрнест был на шесть лет младше меня и был моим главным ученикам. С самого детства он страдал от слабого здоровья, и через это Элизабет и я постоянно заботились о нём: он был мягким по характеру, но не способен был к серьёзному усердию. Уильям, самый младший в нашей семье, ещё был младенцем и самым красивым малышем в мире; его живые голубые глаза, щёки с ямочками и очаровательные манеры вызывали самое нежное чувство привязанности.

Таков был наш семейный круг, из которого, казалось, навсегда исчезли заботы и беды. Отец руководил нашими занятиями, а мать разделяла наши удовольствия. Никто из нас не имел даже малейшего превосходства над другим; голос приказа никогда не звучал среди нас; но взаимная привязанность побуждала нас всех исполнять и подчиняться самым малым желаниям друг друга.